Чтение онлайн

Привет маме и С. в праздник Рождества Христова.

[На полях: ] Жду твоего письма — к нашему Рождеству!!!

Зуд ку-да лучше. Пока болей в ulcer’e нет, после м. б. 6 уколов — (надо еще 6 пикетов[251] нового средства)!

1. I.48 4 ч. После завтрака и отдыха

Го-споди! Воистину, у Христа за пазушкой. Так покойно! Но как же это..? — все, будто, праздники. Я отвык _ж_и_т_ь, _е_с_т_ь, а тут — все готово, и пальцем не шевельну! Дико это. Не могу оторваться от общения с тобой хоть бы в этом письме. Ольгуночка, если бы увидеться! Ты конечно, будешь писать — трудно, не дадут валюты… — все надо преодолеть, и я — весь в твоем распоряжении, не смущайся. Ты здесь станешь центром русской (и не только!) колонии. Кто знает, м. б. ты и мой «вечер» организуешь, — и не один. Хотел бы сказать о Пушкине, о Чехове, и — прочесть — чисто уж литературный _м_о_й_ вечер. Во всех отношениях полезно. Ты можешь чудеса творить, девочка моя чи-стая! Тогда сюда приехал бы Иван-Цолликонский, и, думаю, Mrs. Charlotta Bareiss, и, м. б. Candreia. В Лозанне — мой верный читатель проф. Руднев847, известный хирург. И есть немало швейцарцев, знающих по-русски. Заработали бы, помимо _ж_е_р_т_в_ы, на двоих. Ведь ты же, душевно — часть моя, как я — часть твоя. Да? Любуюсь на твою «головку» — ра-достная! Пиши мне, пи-ши! Мне без тебя — пусто-пусто! — ныне как никогда еще. М. б. Юля проберется сюда — выступать. Но это пока — для меня — представляется очень трудным. Она мне наладила здесь уплату в швейцарских франках за мои парижские деньги от издательств, по благоприятному (думаю) курсу.

Олечек, губки твои… глаза твои!.. — как я их _в_и_ж_у! Обнимаю тебя и целую, шепча сердцем: Оля, любимая… с Рождеством Христовом тебя братски и вечно-влюбленно приветствую. И да будет Новолетие нам — во свет и в надежды! Только бы ты была здорова и не отрывалась от Вани твоего. М. б. скоро расстанемся и уже не свидимся на земле..?

Оля, голубка, светик… люблю тебя и жду тебя. Прости страстные слова прошлого письма: вырвалось! — как бы от возбуждения, опьянения дорогой, _с_в_о_б_о_д_о_й, — тишиной. Ну, и _е_д_о_й! Все возбуждает — и твой рот… я пьянею…

Твой, и ты — _м_о_я? да? Будь же!!

Твой грешный Ванёк

[На полях: ] Отдам чинить твое стило.

Как бы ты блеснула своей красотой! нарядом! вкусом… И я увидал бы тебя _н_о_в_о_й! _н_о_в_у_ю_ тебя!

Со мной и твой синий свитер и _н_а_ мне дивная твоя фуфайка.

192

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

5. I.48/23.XII.47 Тот же pension Mirabeau

Родная моя, светик — Олюночка, обнимаю тебя в родимый наш, лучистый Праздник Рождества Христова, — о, чудесная, моя девочка, радость моя! Всю-всю тебя ласкаю, всю нежно целую, самую близкую мою… самую дорогую в моей неуютной жизни. Как одинок я… как далека ты, хоть, будто, и не изменилась даль. Я унес тебя из Парижа в сердце, и так нежно храню!.. — ми-лая!.. Как тянусь к тебе..! ах, Оля… Новый год. Если бы он открыл нам колыбель нашу!.. Господь да сохранит тебя — и меня — в сердцах и чувствах, и думах наших!..

О-ля, как мне недостает тебя, до задыхания… вот сейчас, когда я тебя так ярко _в_и_ж_у, _с_л_ы_ш_у_ твое дыхание.

Я все еще временно здесь, мне ищут подходящее «гнездо»… и так трудно это. Страшусь богемности, приставаний, надоедных разговоров. Тянут прочесть «на елке», и я бессилен отклонять. Конечно, никакого «вечера чтения» устраивать не буду. Это я опрометчиво писал — _з_в_а_л_ тебя.

Прости за страстный вскрик в 1-м письме, сорвалось так. Я тебя _ч_и_с_т_о_ люблю и _ч_и_с_т_о_ зову. Ибо я _л_ю_б_л_ю_ тебя — твое сердце. Я знаю — оно живет хоть немного мною. Я радуюсь, что ты в своих рассказах, _ж_и_в_е_ш_ь… и — в красках живешь. Это красит и освящает нудную волынку беспокойной твоей жизни.

Отлично, что хочешь писать «клинические дни»848 от 1-го лица: так свободней, — не бойся, ты сумеешь дать самое важное в твоем восприятии. Ах, как я был бы счастлив, если бы мог смотреть на тебя, пусть — без слов. Да, я совсем одинок. И зачем принесло меня сюда? О, как здесь постыло-серо! И так раздражают окна, заваленные шоколадом и сластями, пти-фурами[252]… ворохами булочек и всей жратвой… Еда в отеле слишком обильна и соблазнительна (после моего недоедания в Париже, там я завтракал часто в 5–6 ч. забывая, что давно время). 3-ий день, как я перешел на молочно-растительное, страшась заболеть. Начались-было ненормальности, но не было болей. Теперь — в порядке. Скорей бы добраться до постоянного уклада, вблизи Обители. А то — как нудный вечный праздник, без радости! — валятся дни. Пишу письма, все деловые. Конечно, ни в какую Испанию я не поеду. Там, говорят, и еды нормальной нет, и страшно дорого. И — неустроенно. «Порядок»-строй здешней жизни меня раздражает, когда вдумываешься в _н_а_ш_е. А беспорядок, пустота и чуждость страны, где не понимают языка, еще более будет раздражать. Если бы не вечная «тряска» и ожидание — «вот, случится», — во Франции, я не уехал бы. А теперь я как бы — в пустоте. И потому еще острей — без тебя!.. Скорей бы полоняла работа!

И. А. весь декабрь недомогал, все еще лежит: и давление крови, и сердце, и подавленность… Он страшно мнителен, — «доктор бывает через день»! Видимо, переутомился и — недоволен _в_с_е_м. Я к нему не поеду, — дорого. Да и не хочу ломать путину — и я устал. Очень много осталось в Париже всяких «хвостов», недоделанного. Господи, когда смогу тихо думать… молиться… писать… на месте? Очень здесь сыро, туманно, — мразливо.

Несмотря на людей — я _о_д_и_н_о_к. Юля переслала твое письмо. По-мни: она никогда, ни за что не прочла бы твоего письма! Не знаю, как распорядиться с квартирой, — пишет: холодно в St-Remy приедем на несколько дней. Квартиру она сумеет хранить и оплатить: есть верные люди, и квартира — всегда в моем распоряжении. Там — все осталось. Оля, не забывай меня, Ванёнка твоего, — тобой и держусь. Ты — _е_с_и, и я — есмь. Как ты мне дорога, _н_у_ж_н_а. Была танцовщица Людмила (Горная) с мужем, принесла русский торт. Несмотря на «успехи» — мне трудно. Она за перелет отца и матери в Мадрид должна была уплатить больше 1000 швейцарских франков — около 100 тыс. французских франков или 250 долларов. Там его брат Сергей849, уже лет 10, что-то в фильмовом деле — и коммерция. Людмила — совсем не хорошенькая, но молодец, что борется за жизнь. Здесь она дает уроки танцев — балетных. Оба приятные, он художник-декоратор, продает картины, но они мне непонятны… [supreme[253]– импрессионные. Наворочено!.. — но видимо, из его внутреннего «мира».

Горный уехал туда, ибо здесь и дорого, очень, и после продления «sejour»[254] (3 мес.) еще на 3, — дальше оставаться будет нельзя. Через него сыщу Эмерик, мне надо добиться _м_о_е_г_о_ издательства, многое выяснить. Издательство — в Женеве — «Du Rhon» — помнишь, Эмерик отбила-то! — давно лопнуло. Так что, думаю, — и хорошо вышло. «Чаша» найдет свой путь. Мне нужно издать «Солнце мертвых» и другое — для Южной Америки (латинской). Вот, на склоне жизни, пришлось путешествовать… но я спокоен: Господь укажет _п_у_т_ь. Все равно, в Париже я не мог бы и помимо «тряски»: с месяц я не видел капли молока, ни белого хлеба (хорошо, что Стокгольм прислал, через одного нашего священника это!) Получил огромное заказное письмо (avion) из Норвегии от русского моряка850 — очевидно, коммуниста, по поводу моей статьи «1147–1947»851 («Русская мысль»). «Открытое письмо писателю Ив. Шмелеву». Что за сумбур!! Ч_у_ш_ь!.. Дикари. Очень почтительное письмо, (и, в общем, грамотно) по «мысли» — _х_а_о_с. Зовет идти в ногу с народом (!) — отвергает «ч_у_д_о» и плетет невнятицу: _в_с_е_ строит… _м_о_з_г! Наделяет этим _м_о_з_г_о_м — не святостью! и преп. Сергия!.. Ну, околесица на 12 стр. А я _с_л_ы_ш_у, что статья его _з_а_д_е_л_а. Просит ответить на норвежский адрес (не его!). Шлет привет от родной Москвы. Как у них все «набекрень»! И — Пушкин — _м_о_з_г. Не отвечу, ибо _н_е_ч_е_г_о_ ответить на… _с_у_м_б_у_р.

Ольга, — не могу без тебя. Ты мне _д_л_я_ _д_у_ш_и_ нужна, — как радость, как живящий воздух. Твоя женственность согревает и придает сил. Хотел бы, чтобы ты _в_е_ч_н_ы_м_ _д_р_у_г_о_м_ оставалась во мне. Без тебя — я совсем бы — до крика! — осиротел.

Оля, Олюша— Ты страшно сложна, но такая, м. б. и особенно дорога. Напиши мне больше о себе, — как же ты дальше-то быть думаешь? В той же неопределенности «бездорожья» и «бесцелья».

Ску-чно мне, ничего не хочу смотреть, и нечего здесь смотреть. Мой умерший — увы! — мир — как же богат в сравнении со здешней мелочишкой и скаредством серой жизни. Да провались она, со всем своим порядком и _р_а_с_с_ч_е_т_ц_е_м! Тьфу. Странно: но не стану тебе писать о сем: это могу бы тихо в ушки твои шепнуть! Я _в_я_н_у… я хочу движения, а не беганья, по рельсикам, как _в_с_е_ здесь. Я _р_а_з_л_и_в_а_ хочу, стихии… О, если бы — многое _т_а_м_ — по-другому! Во Христе! В _ч_и_с_т_о_т_е! без насилий и крови!.. Я хочу пошептать тебе, девочка… чего бы я хотел!.. Если бы довелось мне высказать образно _э_т_о_ в «Путях Небесных»!

Оля, мне о многом хотелось бы говорить, и ты поняла бы!

Ну, пиши мне. Верю, что куда-то меня Господь пристроит, _к_а_к_ _н_а_д_о. И управит план жизни моей. Во-Имя Его!

Но здесь нет _ж_и_з_н_и, ни — _т_а_м, в бедной России, — ужас! но Жизнь _д_о_л_ж_н_а_ быть, достойная душевно-духовных сил человека.

Иначе — духовная смерть, здесь, как _т_а_м_ — сплошная смерть. В грязи, в крови, во лжи, в голоде, — в _у_ж_а_с_е.

Оля, прильни ко мне. Я жду тебя, зову, и не смею тебя _с_р_ы_в_а_т_ь, тревожить. М. б. лучше и не приезжать?.. Только — и для меня — лишняя боль расставания. Как обнимаю нежно, прелестная несравненная!

Твой Ваня

193

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

12. I.48

Мой дорогой, любимейший мой Ванюша!

Твоя открыточка852 болью коснулась сердца моего. Тебе — нехорошо! А я так радовалась, что вздохнешь ты в удобной жизни… Но понимаю. Хорошо понимаю твои чувства. Швейцария — по духу (или бездушию) сходна с Голландией, — все так говорят. И недаром голландцы с особым удовольствием туда ездят. Не горы же одни их привлекают! Ты там увидишь сердцем сам, как нудна жизнь в подобных странах… А поживи бы ты еще исключительно в их среде, — и ты бы понял многое из моего. Передо мной туземцы, не стесняясь, выражают свои взгляды, считая меня… своею. Поэтому, как никогда, считаю я себя именно в такой среде, — русской. И горжусь. И тем более горжусь, чем больше они нами пренебрегают. Я-то _з_н_а_ю, что их чувства вовсе не вытекают из отношения к советскому правительству… Они не любят нас, как таковых. Это для меня вне всяких сомнений. Их интерес — по силе и возможности как можно больше нас ослабить и стереть, а вовсе не заботиться о благополучии русского народа. Мне лично отвратительно и противно всякое хождение с ними в ногу. Под «ними» разумею всю Европу и Новый Свет. И это мое — вне какой-либо политики. И всякое делание с ними сообща мне неприемлемо. Вот это — основное. Когда ты будешь в Америке, ты сам увидишь и поймешь! Там — шкурничество уже предельное, и все — утроба. В былое время, сам американец, — Кеннан мне это говорил, отплевываясь на все свое. И на носительницу души и сердца — женщину. Но он был слабый. Я сразу его узнала. Он сам не в силах был идти против ветра и для карьеры… многим пренебрег. Я не о себе здесь! Нет, — тогда, видя его «шатания», я отказалась от него. И было верно. Сейчас он уже в самом бурном водовороте. И бьюсь я об заклад, что все это ему (внутреннему ему) и чуждо, и противно. Но оправданий нет. Он — дипломат. И сам же выбрал этот путь! Да, ну, его! Вспомнила потому, что он еще из лучших был, и сам имел же мужество сознать все окаянство своей страны. Боюсь я за тебя, Ванюша. Не отговаривать тебя хочу, — но больно мне. Быть может у Обители — другое. Там м. б. будет русский мир. Так хочу от души тебе покоя и радостной заботы! Так тепло, нежно думаю о тебе! Радость моя, Ванюша! Куда же мне к тебе приехать? В Женеву ли, или на Boileau? Скажи же! Рада, что розы дали тебе радость. К сожалению я была связана условиями с Швейцарией, — не больше, чем на 19.00 гульденов. И не могла тебе приписки сделать, т. к. шло по телеграфу, чтобы вернее к Р. X.! Просила лучших, красных роз… Какие получил? Ванюша, ты не смущайся, бери хорошее от каждого момента! И в pension Mirabeau, конечно, есть же свои плюсы! Не думай о ген. Ознобишине — ему-то, верю, это в радость! Устрой свой мир, пиши… И отдыхай. Ведь это же так нужно! Сегодня я закончила свой «Натюрморт» — рассказ. Но кажется не прекращу менять и «чистить». И думается, что до окончательной точки еще далеко. Очень заряжена… хочу тотчас же взяться за другой рассказ: «Диана». И… мечтаю привезти их все к тебе… на суд. Сережа опять в Париже. Уехал на автомобиле… по большим делам. Если удастся, то… он — молодцом будет. Огромных размеров дело. Дай бы Бог! Была я на вечере Beatris, — чудесно она танцевала. А всю последнюю неделю мучилась я мигренью, даже лежать пришлось. И все время была во сне. Отчаянное состояние. Сегодня первый день, что я опять сама-собой. Давно так не бывало: будто не была на земле, а в каком-то мире сна. Потому и тебе давно не писала. Зато сегодня вся горю желанием работать. Сейчас же принимаюсь за машинку. И… очень манит меня мой следующий «цикл»… клинический. А все еще и с первым не управлюсь. Еще два образа-этюда просятся на сцену. Надо. Рисунки замолчали. Пока уснули. Я рада, т. к. могу всецело отдаться моим рассказам. Целую тебя, мое солнышко и обнимаю нежно. Оля