Чтение онлайн

Здесь «слухи», часто полоумные, как, вообще, «слухи». Что только надумывают! Но это дергает. А мне это очень мешает. В _с_в_о_б_о_д_н_о_м_ «в_о_з_д_у_х_е» — о, я бы _в_с_е_ изменил! Пойми, я хочу _н_а_д_ы_ш_а_т_ь_с_я! Я вставал бы — в 6, ложился — в 10. Я бы увидел новое и — по-новому. Хотел бы видеть Аляску… остатки русского стана… леса, глушь. Там у меня есть _ч_и_т_а_т_е_л_и… и корреспонденты. Некий миссионер — орловец-монах о. Герасим821. Какие письма писал! Живет с медведями. Ах, какая там «первозданность». Туда, конечно, авионом. И если бы случай переместиться, — да, «по воздуху», в один день. Мечтается — жить не в обители, а лишь — _р_я_д_о_м. Хотел бы видеть Ниагару, Канаду… _о_з_ё_р_а… — найти (есть!) — совсем по природе — _Р_у_с_ь. Ты еще не знаешь, _ч_т_о_ _д_а_н_о, _з_а_д_а_н_о, — и как выполняется это заданное обителью Св. Троицы. Выпиши «Православную Русь». Вот адрес: Holy Trinity monastery, Jordanville, N. Y. — USA. 4 доллара — на год, на 24 NoNo. И — забудь, что это «анастасьевская юрисдикция»: это — подвиг! великому делу — служение. Я _в_с_е_ знаю. Если бы ты знала «житие» арх. Виталия-Печатника!..822 он — _в_с_е! Это — верный последовать — _а_п_о_с_т_о_л_а_м. Его _н_е_р_в — _с_л_о_в_о, _п_е_ч_а_т_ь. Он под покровом, — руководим! — преп. Иова-Печатника, Почаевского823. Ему за 70. Католики в Польше отбили ему одно легкое, водили на расстрел. Что за сила духовная! Я любовался его «житием», и сколько раз хотел — написать о нем! — большое, и — давно! Он спит на голых досках, не более 3 ч. в сутки… ест — не знают, что ест и когда. Но по энергии — «неразряжающийся аккумулятор». Он как бы — в _п_р_о_м_ы_ш_л_е_н_и_и. Надо знать. Лично я его не знаю. Меня он _з_н_а_е_т. И это он, его желание — найти (и уверенность, что найдет!) русского мецената, который, без всяких обязательств с моей стороны, дал бы средства — выписать меня и дать необходимые для меня «удобства». Хотя бы на год. Но я — не «бесприданница». Все было бы возмещено. Там я мог бы выступать перед русскими (и не только!) слушателями, — разъездно. И — завершать _м_о_е.

Дорогая, целую тебя, лелею… Ты, Оля, _н_у_ж_н_а_ мне, _д_у_х_у_ моему. Тихая и светлая. Надо все — во-Имя. Ты — для сего. Дай же губки, дитя мое… Твой Ваня

[На полях: ] Твой удивительный «кекс» питал меня, радовал и облегчал мне бытие в течение 3 недель! Съем ломтик с твоей большой чашкой молока — целое блюдо, без забот. Мяса я уже не ем, только раза 2 на неделе — ветчину. А то все — кашицу гречневую и — [подобное], яйцо, варенье, — трудно с хлебом — ужасный, кукурузный. Но с большим трудом достают пухлый хлеб, что давали канарейкам. Чудесно! Пока, слава Богу, с 22 июня — не отзывается ulcere. Но зуд — есть, томит…

Получил и 2-ую открытку824. Но как ты скупа, на письма! А я… ты видишь, — при огромной занятости… очень много переписки. Но и — работаю.

186

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

11. VIII.47

Дорогой мой Ванюша,

Твое письмо ошеломило и приглушило меня. Я не могла _н_и_ч_е_г_о_ из себя выслушать, ничего придумать, осознать и сообразить. Совета давать в подобном никто, по-моему, не может. Но ты и не ждал его от меня, по крайней мере. Конечно, имей я к тому малейшую возможность, — я могла частью только советовать, разрешив трудности со стороны французской экономики. Частью тебе было бы легче. И как мучительно мне сознавать, что я бессильна в этом. Ты м. б. и не представляешь этой именно моей муки… Всегдашней и давнишней… В остальном же… в главном — я _н_и_ч_е_г_о, ровно ничего не могу сказать. Да и что бы я сказала, если бы даже ясно и твердо знала этот ответ? Ведь для меня означает твой отъезд — разлуку навсегда… Это я знаю и всем моим существом чувствую… И многое еще другое чувствую и из того письма, и из последнего.

Конечно, м. б. мне должно бы быть лестно, что своим сообщением ты равняешь меня с Ильиным… Но, нет, Ваня, тут этого у меня не может быть. У меня только боль… Эту боль я не смею ставить во главу угла, если дело идет о твоей жизни, как это изображаешь ты, — но от этого мне еще тяжелее.

Твоя, подводящая итоги нашему чувству, «отповедь» мне — она мне очень больна. И продумав все, ты поймешь почему. Равно как и то, что ты отнимаешь у меня свое доверие к «литературной заботе». Ты такой словесной любовью одеваешь все это твое _н_о_в_о_е, что невольно думается, как мне говорили еще в клинике: «Когда дают слишком лестную аттестацию уходящему служащему, — знайте, это только „Trost zeugnis“» (т. е. утешительное свидетельство), позолота пилюли.

И ты это сам отлично поймешь. Но это все не важное… Самое больное — это все то, что должно с тобой решиться. Я онемела и я молчу. Я ничего не смогу сказать.

И И. А., если не злой, то несчастный — твой гений. Сам он ни в какой не попал переплет. И «К[арташев]» и «З[еелер]» так легко за тебя решают.

Мне многое бы хотелось тебе сказать. И трудно, и ответственно, ибо не хочу _н_и-к_а_к_о_г_о_ «нажима». А быть только «в разуме» я тут не могу. И не дать воли сердцу я тоже не смогу, коснувшись таких вопросов вплотную. Но впрочем ты все, и главное, и не главное решал до моего ответа. Возьми хотя бы историю с «Неупиваемой чашей». И я оказывалась в своей интуиции права.

Не думаю, чтобы разумно было мне стремиться в Париж. Для чего? Видеть пепелище когда-то очень красивого храма? (* Видеть твой отход от меня, твой теплый хлад?! Не о преходящем говорю, а о светлой душевной любви. У тебя ее ко мне нет!) — Лучше сохранить прекрасное твоего чувства ко мне — в душе и не разорять его. Проститься перед отъездом? Навсегда проститься? — У меня не достанет сил. Я себя знаю. И вот, сравнивая себя и твое спокойствие, — вижу, что у тебя все ушло.

Для тебя это лучше, легче. А обо мне не стоит говорить.

Спасибо тебе за быстрое известие о получении рисунков. Одновременно высылаю еще набросок. Но все мне кажется ненужным.

К. Т. Ж[укович] говорил об издателе в Швеции на русском языке. Как же тогда был бы разговор о новой орфографии?? Ты не вчитываешься в мои письма, даже в местах, тебя касающихся.

Иллюстрацию «Куликова поля» ты обязательно поручишь кому-нибудь _т_а_м. Знаю. Ты, как водяные травки, имея корни (и большие) все время перемещаешься и не остаешься «верным» одной почве. Со мной это у тебя в бесчисленных вариантах было. Ну, Господь с тобой! Крещу тебя и обнимаю. Оля

187

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

21. Х.47 Вечер

Получил, дорогая моя Олюша, и твое ласковое (и грустное!) письмо, как раз 9-го утром825, и твои розы, — увы, они задохлись, только 4–5 роз могли раскрыться! Принесли их мне, около полудня 13-го, в понедельник, а посланы были, судя по штемпелю на бланке цветочного магазина в Woerden, — 9-го! Да ныне здесь хаос826, дней 10 не ходило metro, ни автобусы… должно быть провалялась посылка. Родная моя, я _з_н_а_ю, — ты всей душой хотела осветить лаской мой День ангела. Целую тебя голубка. А я и кончики цветочных стеблей подрезал, и воду менял: нет, бутончики были еще очень туго свернуты, и у ослабевших за 4–5 дней лежки очень закутанных в газетные листы (до 5–6 заверток!) — не хватило сил — расцвести. Вон они, сухие, неожившие!.. Твоя _л_а_с_к_а_ — так и не расцвела _в_п_о_л_н_е. В здешней, очень тревожной, жизни, когда _в_с_е_ ждут, что будет… все туземцы, — а о нас что же говорить!.. — трудно _у_й_т_и_ в себя, в творческую отрешенность от «дня сего»… — и я _з_н_а_ю, что нет у меня «подъема», _с_и_л_ы — писать «Пути Небесные», — самое неотложное. Надо переменить «воздух». Он — не по мне, не — для душевного _у_ю_т_а, — не могу. _З_н_а_ч_и_т… — ? Да, _н_а_д_о_ переменить воздух. Как и когда осуществится… — не могу сказать точно. Материальная сторона вполне налажена. Виза будет. Дело за мной… — надо лишь выправить бумаги. Это может взять — месяц..? К весне может быть — _в_с_е, самое нежданное, когда уже будет поздно. Значит… — _н_а_д_о, теперь же. Мне нужно хотя бы год — два — закончить «Пути Небесные». Делаю я — не очертя голову, все взвесив… — и складывается так, что необходимо ехать. И на дорогу, и месяца на 4–5 жизни там, — уже имеется, не считая моих писательских ресурсов. На отъезд я смотрю — как на «поездку»: захотел — вернулся. Квартира останется за мной. Обратная виза — будет. О_т_т_у_д_а — все советуют и даже торопят. А я… — все еще медлю… Виденный мною сон как бы говорит образно: особенной _с_п_е_ш_к_и_ — тревоги — _н_е_т. Суди сама. На мой _з_о_в_ к дорогим отшедшим — «помогите _р_е_ш_и_т_ь» — вижу — будто где-то тут пожар, вижу в каких-то _щ_е_л_я_х_ язычки пламени, прошу Олю и Сережу… — они со мной, около… — вызвать пожарных… а Оля — никакого желания послать Сережу за пожарными!.. — будто она не считает _э_т_о_г_о_ (огня-то!) чем-то опасным! И Сережа (среднее, между им и Ивиком) будто стесняется идти, (он не любил всяких казенных учреждений, смущался даже ходить по лавкам!) не двигается. Тогда, будто, я сам вызвал. К_т_о-т_о смотрит (будто французский пожарный) на язычки огня в щелях… — и тоже ничего не предпринимает!.. — И я проснулся. М. б. для текущих дней, недель — осложнений и опасности не предстоит… Но — не дожидаться же, когда предстанет когда уже нельзя будет двинуться.

Ждать в неопределенности — и не работать — томительно и бесплодно: для меня каждый бесплодно пропавший день — невозвратная потеря. И это ты знаешь. Завтра поеду — насчет Nansen passport[245]. На это уйдет м. б. 2 недели. А там увижу. М. б. в начале декабря..? Говорят, ждать придется парохода… — не знаю. Решил — водой. Не знаю… Я всегда — даже перед недельными поездками — весь в волнении. А в мои годы… — будто и не осилить. А меня знающие и уверяют: спокойней, чем в metro едете. А там — меня устроят, знаю. Будет так, как Господу угодно будет. Надо если, — будут и силы, и Водитель. Завален корректурой «Лета Господня», мно-гим завален.

И несколько дней провалялся, — не было воли за молоком ходить. Теперь famme de menage — только 2 раза в неделю, да и то — для меня только: она получила место консьержки, за мать, (мать ее — француженка), и ей затруднительно отлучаться. «Хозяйство» убивает меня, раз-бивает. Нет, надо бежать от этой неустроенности: надо дорожить отпущенными мне днями… Т_а_м_ — в этом отношении — буду в _у_х_о_д_е, близ Обители.

Помолись обо мне, пожелай сердцем, чтобы в_с_е_ вышло так, как лучше для меня, для моей работы… — я верю в _т_в_о_ю_ молитву, в твое _р_о_д_н_о_е_ благословение!

Горестно мне, что и твоя жизнь проходит не так, как _т_е_б_я_ достойно: это бремя «забот дня сего» — какая это безнадежность! Беспомощно смотрю, как бесцельно падают дни твои… — отсюда и твоя тоска, твоя подавленность: ты не находишь ни воли, ни условий — для достижения одной — и точной! — _ц_е_л_и, (в творчестве!), которая наполняла бы и красила жизнь твою. Вон, ты и в Париж не находишь сил поехать. А ведь так легко! И какие пустяки тебе мешают: _д_е_в_и_з_ы! А много тебе надо? Твое — у меня есть, хватит тебе на месяц.