Чтение онлайн

Яркое и на удивление редко цитируемое описание тюркского взятия Антиохии оставил очевидец, мелькитский иеромонах Михаил, в предисловии к составленному им «Житию Св. Иоанна Дамаскина». Иеромонах Михаил вспоминает о том, как жители Антиохии «мужчины, женщины, дети, вместе со своими лошадьми и мулами», в попытке спастись от тюрок скопились в цитадели, на близлежащих склонах горы Сильп и на стенах города. Он же оставляет подробное описание единственной контратаки антиохийцев, стремившихся выбить войска Сулеймана из пределов города.«… я прибыл к вратам цитадели около полудня. Когда я пытался проникнуть в цитадель, я увидел, как ее покидает группа мужей города, ехавших верхом. С ними ехал и отряд тюрок из Хисн Арты, который они призвали на помощь. Горожане заплатили им много динаров, дабы те помогли им сразиться с врагом-Сулейманом. Галопом они (т. е. антиохийцы и прибывшие тюрки. — С. Б.) спустились вниз с горы. Но когда я, осторожно петляя, пытался пробраться в цитадель, я увидел, что они возвращаются, побежденные, спасаясь бегством от тюрок Сулеймана, которые их преследовали» [589] . Далее Михаил описывает свое пребывание среди пленных жителей, обращение к молитвам свв. Варвары и Иоанна Дамаскина, и чудесное освобождение, когда до антиохийцев наконец-то дошла весть о том, что «Сулейман освободил пленных жителей города, чтобы каждый мог вернуться в свои дома в мире, без всякого страха» [590] .

Вскоре после падения Антиохии, вероятно — в 1085 г., Филарет Варажнуни пошел на отчаянный шаг: не получая какой-либо поддержки из Константинополя, он сделал ставку на союз с великим сельджукским султаном Малик-шахом I, соперником завоевавшего Антиохию румского султана Сулеймана I. Причем Филарет пошел так далеко, что даже решился принять ислам. Византийские, армянские и сирийские хронисты единогласно осуждают Филарета за вероотступничество, при этом подчеркивая, что он перешел в ислам, будучи не в силах противостоять тюркам и пытаясь оградить свои владения и их христианское население. Даже презиравший Филарета Матфей Эдесский отмечал, что он признал себя подданным сельджукского султана и принял ислам в надежде выпросить у Малик-шаха «благоволения и мира всем верующим во Христа» [591] . Однако подчинение Малик-шаху I не спасло государство Филарета от полного распада. В 1086 г. в Эдессе вспыхнуло восстание, в результате которого к власти пришел самопровозглашенный дука — армянин Варсам [592] . Это дало основание Малик-шаху I бросить на Эдессу сельджукские войска, которые весной 1087 г., после продолжительной осады, взяли город [593] . Филарету Эдессу уже не вернули. Тем более что последний в истории «великий доместик схол Востока» скончался в том же году или даже годом ранее (т. е. в 1086 г.) в своей последней столице — Марате. Михаил Сириец утверждает, что по слухам «перед смертью он (т. е. Филарет. — С. Б.) вновь перешел в христианскую веру» [594] .

Итак, со смертью Филарета и распадом его государства безоговорочное господство на Ближнем Востоке перешло к сельджукам. Поглощенный нормандским вторжением на Балканы (1081–1085 гг.), ромейский император Алексей I Комнин временно устранился от каких-либо решительных действий в Малой Азии, стянув все силы в Европу. Тюрки господствовали на всем пространстве от Никеи, Эфеса и Смирны до Антиохии, Дамаска и Иерусалима. Конечно же, среди победоносных тюркских племен не было единства. Первые три сельджукских султана — Тогрул-бек (1037–1063 гг.), Альп-Арслан (1063–1072 гг.) и Малик-шах I (1072–1092 гг.) держали различные тюркские рода в повиновении, в лоне единого Сельджукского султаната. Но уже при жизни Малик-шаха I ему посмел бросить вызов Сулейман I ибн Кутлумыш, создавший собственный, Румский султанат на землях покоренной Малой Азии. Со смертью Малик-шаха I (в 1092 г.) произошел окончательный распад огромного, завоеванного сельджуками ближневосточного пространства на различные, подконтрольные тюркским правителям эмираты и даже султанаты. Стремительное тюркское завоевание, сопровождавшееся междоусобными войнами и распадом единого государства Сельджукидов, в корне переменило расстановку сил на Ближнем Востоке.

К концу XI в. ни восточно-христианское, ни арабо-мусульманское население не успело еще свыкнуться с этими новыми, кочевыми правителями, не отошедшими еще от «угара завоевателей» и представлявшими столь резкий контраст с привычными византийскими или арабскими государями. По словам Михаила Сирийца, «когда тюрки воцарились в Сирии и Палестине, они причиняли много зла христианским паломникам в Иерусалиме. Они подвергали их избиениям, грабили их, взимали джизью у городских врат, а также у самой Голгофы и в пределах Храма Гроба Господня» [595] . В Антиохии, согласно той же хронике Михаила Сирийца, тюрки «уничтожили большое количество горожан» и «превратили в мечеть большую церковь Кассиана (т. е. византийский кафедральный собор Св. Петра. — С. Б.)» [596] . Описания тюркских зверств и злоупотреблений в хронике Михаила Сирийца, в сочетании с сохранившимися латинскими описаниями и с приведенным выше отрывком из арабского «Жития Св. Иоанна…», позволяют нам с достаточным основанием говорить о том, что переход ближневосточных территорий к сельджукам действительно сопровождался страшными разорениями, опустошениями. Это отнюдь не перечеркивает того факта, что впоследствии сельджукские правители (Малик-шах I, Сулейман I ибн Кутлумыш, Яги-Сиан) проявляли милосердие к своим христианским подданным, пытаясь вернуть подвластные города в русло мирной жизни. Так, крайне показательным является пример султана Сулеймана I, позволившего христианскому населению Антиохии вернуться в свои дома и отпустившего пленников после трех предшествующих дней массовых убийств, грабежей и опустошений, чинимых его войсками.

Анализируя этот первый период сельджукских взаимоотношений с восточно-христианским миром, мы склонны категорически не соглашаться с утверждениями П. Виймара о том, что «ссылки на то, что турки плохо обращались с христианскими паломниками, притесняли их, едва ли будут звучать убедительно» и что «восточные христиане единогласно восхваляют достоинства» такого правителя, как Малик-шах I [597] . Виймар отвергает латинские описания тюркских притеснений паломников в Иерусалиме, игнорируя то, что их подтверждает такой объективный и значимый восточно-христианский автор, как Михаил Сириец, слова которого мы приводили выше. Говорить о том, чтобы «восточные христиане единогласно (курс. авт.) восхваляли» достоинства правления Малик-шаха I, также не совсем верно, тем более что Виймар ссылается лишь на одного Матфея Эдесского. Действительно, Матфей с похвальбой говорит о милосердии сельджукского султана, проявленном к населению покоренных городов, однако вряд ли эта характеристика может быть воспринята как восхваление всего его правления, тем более — от лица всех восточных христиан. Тот же Матфей Эдесский без всяких восхвалений пишет о тяжелейшей осаде Эдессы и опустошениях, произведенных в городе сельджукскими войсками, посланными Малик-шахом I в 1087 г. [598] .

Невзирая на фактически безграничное господство сельджуков, на Ближнем Востоке сохранились и небольшие очаги христианского господства. Единственным, собственно, византийским оплотом на Ближнем Востоке, покорным и подконтрольным ромейскому василевсу, был Кипр. В континентальном Леванте независимость от сельджуков смогли сохранить лишь некоторые армянские правители, принявшие власть над осколками распавшегося государства Филарета Варажнуни. Так, три крупных северо-сирийских города — Марат, Мелитена и Эдесса, остались под властью армян-халкидонитов, бывших соратников Филарета, по-прежнему носивших византийские титулы и сохранявших символические связи с Ромейской державой. В Мелитене правил дука и протокуропалат Гавриил, поставленный там Филаретом Варажнуни. Мараш был первоначально оплотом и местом смерти самого Филарета, затем находился под властью его сыновей и, не позднее 1100 г., перешел к еще одному армянину-халкидониту — «архонту архонтов» Татулу. Наконец, в Эдессе правил Торос Хетумид, восстановивший христианское правление в 1094 г. и получивший впоследствии от ромейского василевса титул куропалата. Нельзя не отметить, что самым южным христианским (и, собственно, византийским) форпостом в Сирии до зимы 1081 г. оставался Шейзар. Лишь в декабре 1081 г. город был сдан арабскому эмиру, предводителю племени Бену Мункыз, Али ибн Мункызу. Причем последним византийским правителем города, сдавшим его на почетных условиях, был мелькитский епископ Шейзара. Михаил Сириец упоминает о том, что в 1081 г. «муж по имени Али, сын Мункыза (…) взял Шейзар у епископа, который держал город от имени ромеев» [599] . Между тем, высокогорья Тавра и Аманоса стали оплотом для независимых армянских князей-миафизитов: Рубена I и его сына Константина I Рубенида, правивших в центральной и восточной части Таврского высокогорья, Гох Васила — державшего под своей властью Рабан и Кайсун (т. н. «княжество Евфратес»), Ошина Хетумида — утвердившегося в западной части нагорной Киликии, близ его родовой крепости Лампрон.

Итак — пласт античного и византийского архитектурного наследия; многочисленные византийские храмы и монастыри; обширные анклавы и городские кварталы, населенные византийскими, православными христианами; наконец, обширные территории, едва выпавшие из-под власти Ромейской державы… Все это позволяет нам говорить о Сирии конца XI в. по крайней мере в некоторой степени как о византийском пространстве, причем пространстве крайне нестабильном, не успевшем еще восстановиться после весьма турбулентного перехода от ромеев к сельджукам.

Завершая обозрение событий, предшествовавших эпохе крестовых походов, нельзя не отметить, что из всех регионов Ближнего Востока византийская Сирия была, пожалуй, в наилучшей степени подготовлена к установлению контактов между местным населением и «франками». Колонны и отдельные группы западных паломников регулярно проходили через имперские земли на пути в Иерусалим. Важнейшим пунктом на их пути оставалась Антиохия и окружавшие ее монастыри. Так, в XI в. Антиохию, во время своего паломничества, не могли не посетить граф Анжу — Фульк III Черный [600] и отец Вильгельма Завоевателя — герцог Роберт I Нормандский (1034–1035 гг.), т. к. многотысячные колонны паломников, которые вели эти северофранцузские феодалы, можно было провести лишь по приморскому пути, через византийскую Сирию и Антиохию [601] . Ордерик Виталий, в своей «Церковной истории», приводит подробное описание паломничества основателя нормандского монастыря Св. Эвруля — аббата Теодориха (1056–1057 гг.), делавшего продолжительные остановки в Антиохии и близлежащей лавре Св. Симеона Дивногорца, и в итоге скончавшегося в одной из обителей Кипра [602] .

С возвращением северного Леванта в лоно Ромейской империи, в портовых городах северной Сирии, в Антиохии и на Кипре стали оживленно торговать итальянские купцы, создававшие там госпитали и первые колонии. Первенство здесь принадлежало купцам и колонистам Амальфи, города, зависимого от Ромейской державы. Так, уже в период второго византийского правления (969–1084 гг.) один из центральных кварталов Антиохии получил название «квартала амальфитанцев» [603] . В этом квартале располагались не только дома и торговые ряды, но и госпиталь амальфитанцев, предназначенный для приема прибывавших в Сирию итальянских паломников [604] . Еще один госпиталь амальфитанцев был основан в Иерусалиме [605] . Колонию амальфитанцев в Антиохии возглавлял особый викарий, назначаемый и присылаемый из Амальфи. Однако благосостояние амальфитанцев в Антиохии и византийской Сирии стало постепенно сходить на нет, в особенности после подчинения Амальфи нормандцам (в 1073 г.) и выступления амальфитанских кораблей на стороне Роберта Гвискара во время нормандского вторжения на Балканы (в 1081–1085 гг.). По словам Лорана: «Эта политика правителей Амальфи стоила городу его коммерческого процветания в греческих водах. Император (Алексей I Комнин. — С. Б.) отменил коммерческие привилегии Амальфи, как враждебного города, предоставив новые привилегии венецианцам, защищавшим империю от атаковавших ее нормандцев. Купцы Амальфи, пребывавшие на греческих землях, отныне должны были платить дань Венеции» [606] . Хотя присутствие и процветание венецианцев в Антиохии наметилось еще до войны с нормандцами, т. е. до 1081 г. К примеру, уже на исходе 70-х гг. XI в. венецианские купцы смогли выкупить и вывести из Антиохии содержавшегося там пленного сербского королевича Константина Бодина [607] . Не стоит забывать и об истории перенесения мощей Св. Николая Чудотворца из Мир Ликийских в Бари (в 1087 г.), т. к. итальянские купцы спасшие/похитившие [608] мощи святителя, изначально направлялись для торговли в Антиохию [609] . Последнее доказывает, что итальянская торговля в Антиохии не пресеклась даже с сельджукским завоеванием; купцы и моряки из Венеции, Амальфи, Бари продолжали посещать город уже после его перехода к тюркским правителям.

«Латиняне» на землях византийской Сирии были представлены не только проходившими колоннами западных паломников или прибывавшими итальянскими купцами. На протяжении полувека, предшествующего Первому крестовому походу, контингенты франко-нормандских наемников, поступавших на службу к ромейским василевсам, стояли в ближневосточных провинциях империи, в том числе в Антиохии и Эдессе. С началом нормандского «освоения» и завоевания Южной Италии (1017–1071 гг.) ромеи постоянно прибегала к найму выходцев из французских или лангобардских земель, многие из которых первоначально воевали против империи под знаменами нормандских государей, а затем переходили на службу к василевсу. Так, прославленный французский рыцарь и искатель приключений Руссель де Баёлль, о котором подробнее будет сказано ниже, прежде чем перейти на службу к империи, воевал против ромеев и сицилийских арабов под знаменами Роберта Гвискара и его брата — Рожера I Сицилийского, прославившись в битве при Черами (1063 г.) [610] . Другой известный глава франко-нормандских наемников — Роберт Креспин также первоначально воевал против ромеев в Италии и, по словам Михаила Пселла, «сначала был врагом ромеев, а потом переменился и уже, казалось, любил нас не меньше, чем раньше ненавидел» [611] . Первые упоминания о присутствии франкской наемной кавалерии на восточных рубежах державы ромеев относятся ко времени правления императора Михаила VI Стратиотика (1056–1057 гг.) [612] . Матфей Эдесский вспоминал о том, что в 1065 г. в его родной Эдессе стоял контингент из 200 франков [613] . Коптский диакон Мавхуб ибн Мансур ибн Муффариг, в «Истории Александрийских патриархов», упоминает о том, что у дуки Эдессы — Василия Апокапа, находилась, среди прочих войск и ополчения «1.000 латинян» [614] . Другие франко-нормандские отряды стояли в Антиохии, Мелитене, Трапезунде, оберегая византийские владения в Сирии, восточной Анатолии и Армении.

В 1060–1070-х гг. франко-нормандские наемники, под командованием Роберта Креспина и Русселя де Баёлля, принимали активное участие в восточных кампаниях императора Романа IV Диогена и в последующих гражданских войнах, раздиравших Византию. В составе армии Романа IV Диогена во время восточного похода 1071 г., завершившегося битвой при Манцикерте, находилось около 500 франкских наемников, под общим командованием Русселя де Баёлля [615] . В 1072 г., во время гражданской войны между императорами Романом IV Диогеном и Михаилом VII Дукой, исход генерального сражения, развернувшегося на полях равнинной Киликии, был решен атакой франко-нормандцев Роберта Креспина, выступившего на стороне Дук и сломившего сопротивление армии Диогена. Согласно описанию Михаила Пселла, Креспин, «увидев построившееся вражеское войско, возбудил в себе мужество и, предупредив Андроника (двоюродного брата Михаила VII Дуки, командовавшего его армией. — С. Б.), что ударит по коннице, помчался во весь опор, увлекая за собой своих людей, врезался в гущу врагов, рассек их строй, а когда после короткого сопротивления неприятель повернул назад, с несколькими воинами бросился за бегущими, многих убил, а многих взял в плен живыми» [616] . Но если Роберт Креспин оставался покорным ромейскому василевсу, то Руссель де Баёлль вскоре после свержения Диогена (ок. 1074 г.) поднял мятеж и совершил первую в истории попытку основать франкское государство на восточных землях империи. Руссель и верные ему франки захватили несколько городов в Галатии, Ликаонии, Вифинии, и нанесли сокрушительное поражение императорской армии, выступившей под командованием кесаря Иоанна Дуки и его сына Андроника [617] . Лишь в 1076 г. мятеж Русселя был подавлен ромейскими войсками молодого стратига Алексея Комнина, заключившего союз с тюрками эмира Тутуша. Около 1071 г. еще один контингент из 8.000 франко-нормандских наемников, под командованием некоего Раймбо, обосновался южнее, в византийской Сирии, где перешел на службу к Филарету Варажнуни [618] . Эти франки составили костяк армии Филарета, опираясь на который, он удерживал подвластные ему сирийские земли, отбивая атаки тюрок-сельджуков и непокорных армян-миафизитов. Если же принять во внимание, что государство Филарета пало всего за 10–13 лет до начала Первого крестового похода, то можно суверенностью утверждать, что когда первые крестоносцы достигли Леванта, они встретили там поколение христиан и мусульман, которое уже обладало опытом общения с франко-нормандским рыцарством, латинскими пилигримами и итальянскими купцами. Так, в 1097 г., когда северный Левант был заселен поколениями восточных христиан, уже подготовленные к встрече и взаимодействию с «франками», на земли Сирии и Киликии вступили принявшие крест участники великого «вооруженного паломничества», провозглашенного Папой Урбаном II на соборе в далеком французском Клермоне.