Чтение онлайн

Ропот на императора и ромеев в равной степени распространялся на всех восточных христиан, что видно из послания вождей Первого крестового похода, составленного осенью 1098 г. в Антиохии и направленного Папе Урбану II. Обращаясь к понтифику, вожди «вооруженного паломничества» писали: «Несмотря на то, что мы восторжествовали над турками и язычниками, мы не можем свершить то же над греческими, армянскими, сирийскими и яковитскими еретиками. Мы просим Тебя снова и снова, дражайший Отец (…) приди к нам, чтобы возложить на нас свое отцовство, и как викарий Святого Петра воссядь на его троне и прикажи нам, твоим послушным чадам, всеми законными способами искоренять и уничтожать все виды ереси, Твоим авторитетом и нашей доблестью» [683] . Значение этих слов трудно переоценить. Фактически, вожди Первого крестового похода, поддавшись антивизантийским настроениям и раздраженные «предательством» василевса, самостоятельно отлучили от Церкви ту часть восточных христиан, которая доселе находилась в полном общении с Римом. К. МакЭвитт в своем исследовании по межхристианским связям в государствах крестоносцев подчеркивает, что это послание, датированное 11 сентября 1098 г., «несравнимо ни с одним текстом XII века»; франки никогда не именовали христиан Леванта «еретиками». На протяжении всего XII в. и вплоть до писаний Жака де Витри (1216–1228 гг.) ни один хронист, прелат или государь Латинского Востока не именовал восточно-христианское население «еретиками». Исключение составляет Гильом Тирский, который использует этот термин лишь однажды, и то, когда называет «еретиками» обезумевшую ромейскую толпу, устроившую массовую «резню латинян» Константинополя, в 1182 г. [684] . Поэтому говорить о послании «от 11 сентября» как об отражении некоей новой доктрины латинского отношения к восточным (и в особенности — к византийским, православным) христианам невозможно. Этот текст — совершенно явное исключение, плод яростного возмущения истомленных до последней степени латинских войск.

Однако осенью 1098 г. в свои права с особой силой вступил комплекс языковых и культурных различий, отделявших западных «вооруженных паломников» от их «братьев, живущих на Востоке». У латинских и византийских христиан не было общей ценностной базы — ни языка, ни богослужения (при общем исповедании кафолического, халкидонского христианства), ни коллективного опыта сосуществования на единой территории. В этот первый период пребывания франков в Леванте, любое взаимодействие с восточно-христианским населением получало двойственную оценку латинян. Как уже было сказано, поставки провианта, посылаемые ромеями, армянскими князьями и монастырями Черной горы (Аманоса) кормили голодавшую у стен Антиохии армию крестоносцев — и это отмечено многими авторами XII в. Так, согласно Матфею Эдесскому, «монахи Черной горы доставляли им (т. е. крестоносцам. — С. Б.) пропитание; все верные словно бы соревновались друг с другом в этом служении» [685] . Даже Рауль Канский, бывший капелланом у двух наиболее опасных нормандских противников Византии (Боэмунда и Танкреда), с благодарностью писал о том, как жители восточных провинций империи, по воле василевса, посылали провиант крестоносцам [686] . Другой латинский автор — Петр Тудебод совершенно по-иному характеризует поставку провианта со стороны «армян, сирийцев и греков», которые, прознав о бедах франков, продавали осла, груженного провизией, в несколько раз дороже его реальной стоимости [687] . Вне всякого сомнения, в период осады Антиохии голодавшие крестоносцы изведали обе стороны восточно-христианских «поставок»: наряду с бескорыстной помощью греческих и сирийских монастырей, армянских князей, иерусалимского патриарха и ромейских наместников «пилигримы» столкнулись и со спекулятивной «деловитостью» греков, сирийцев и армян, которые пытались извлечь максимальную выгоду как из франкских, так и сельджукских нужд и бедствий.

Даже присутствие изгнанных антиохийских христиан в лагере крестоносцев стало одновременно и доказательством определенного доверия, и источником трений и дальнейшего отчуждения между латинянами и восточно-христианским населением Сирии. Тот же Петр Тудебод обвинял пребывавших в лагере восточных христиан не только в спекуляции, но и в тайных сношениях с тюрками. «Невзирая на то, что их жены оставались в Антиохии, армяне и сирийцы покидали город и почти каждый день прибывали к нам в лагерь под предлогом бегства (из города). Они коварно выведывали все о наших силах и ресурсах и докладывали обо всем увиденном проклятым антиохийцам (т. е. тюркам. — С. Б.)» [688] . Тудебод даже утверждает, что видел на стенах Антиохии «армян, греков и сирийцев, которые, следуя приказам тиранических турецких господ, по своей воле или принуждению, ежедневно посылали стрелы» в крестоносцев [689] . Альберт Аахенский, напротив, уверяет, что греки и сирийцы предоставляли крестоносцам сведения о передвижениях сельджукских войск [690] . Также Альберт приводит и эпизод, когда плененный крестоносцами тюркский атабек был казнен по требованию находившихся в лагере греков. Согласно «Иерусалимской истории» Альберта, знатный сельджук «был казнен после того, как греческие христиане обвинили его в собственноручном убийстве больше тысячи христиан» [691] . Фульхерий Шартрский, в свою очередь, оставляет описания, диаметрально противоположные Тудебоду. Фульхерий также видел восточных христиан на стенах Антиохии, но в совершенно ином «качестве»: «Увы! Сколько христиан — греков, сирийцев и армян — живших в городе, было убито обезумевшими турками. Франки вынуждены были смотреть, как турки, с помощью пращей, сбрасывали со стен головы убитых. Это вызывало у нас невыразимую скорбь» [692] .

Эта двойственность франкских отношений с восточно-христианским миром ни в коей мере не должна вводить в замешательство, т. к. она отлично осознавалась и воспринималась как должное теми франками, которые оставались на Востоке и которым действительно приходилось до конца своей жизни взаимодействовать с «греками, армянами и сирийцами». Так, Фульхерий Шартрский, капеллан первых двух королей Иерусалимских, приводит в своей «Истории…» и послание вождей Первого крестового похода, в котором те называют христиан Востока еретиками, и многочисленные предшествующие и последующие эпизоды единения восточных христиан и франков. Так, если вышеупомянутое послание было составлено 11 сентября 1098 г. и там крестоносцы именовали восточно-христианское население «греческими, сирийскими, армянскими и яковитскими еретиками», то уже в июне следующего, 1099 г., согласно описаниям того же Фульхерия, франко-нормандские рыцари Танкреда и Бодуэна де Бурга освобождали восставший против мусульман Вифлеем и даровали «поцелуй мира сирийцам» (dato Syris osculo pacifico) [693] . Для Фульхерия как очевидца и участника основания государств Латинского Востока эти диаметрально противоположные прецеденты — не свидетельства в пользу той или иной теории восприятия латинянами восточных христиан, но составные части единой истории.

В этот период, когда крестоносцы вынуждены были в одиночестве бороться за Антиохию и сирийские земли, а василевс временно уклонился от участия в делах Леванта, и произошло то «отклонение» Первого крестового похода от провозглашенного Урбаном II «паломничества» к полноценному завоеванию. Первые признаки этого отклонения проявились еще в сентябре 1097 г. в Киликии, когда отряды графа Бодуэна и Танкреда, яростно соперничая и доходя до прямых вооруженных столкновений друг с другом [694] , отстаивали отнюдь не имперские, но собственные права на Таре и Мамистру [695] . Однако полномасштабная смена курса крестового похода от паломничества к завоеванию может быть отнесена к периоду осады и последующего стояния крестоносцев в Антиохии (октябрь 1097 — январь 1099 гг.). В этот период та часть крестоносцев, которая стремилась сочетать провозглашенное в Клермоне паломничество с завоеванием восточных территорий, обрела двух выдающихся вождей в лице графа Бодуэна (младшего брата герцога Готфрида Бульонского) и предводителя итало-нормандских крестоносцев Боэмунда Тарентского. Именно эти два человека могут по праву считаться «отцами-основателями» франкских государств на землях византийской Сирии, да и всего Востока.

Третий сын графа Эсташа II Булоньского, всю жизнь пребывавший в тени своих старших братьев, Бодуэн смог найти достойное применение своим талантам, лишь оказавшись за тысячи километров от родного ему севера Франции. Собрав зимой 1097 г. отряд из 200 рыцарей и конных сержантов, Бодуэн отделился от основной армии крестоносцев и ушел на восток, к Евфрату, где, при активном содействии восставшего армянского населения, начал череду самостоятельных завоевательных кампаний. К началу 1098 г. войска Бодуэна (состоявшие из франкских рыцарей и сержантов, армянских воинов и, вероятно, местного ополчения) взяли крепость Равандель, контролировавшую пути к Антиохии, и даже захватили Тель Башир (Турбессель), крупнейшее поселение, расположенное на западных, прибрежных территориях Евфрата.

В XII в. прославленный арабский географ Якут аль-Хамави так описывал Турбессель: «Это сильная крепость, охватывающая обширную территорию и расположенная в двух днях пути от Алеппо. Населяют ее армяне-христиане. Там есть и рынки, и сады, и многочисленное население» [696] . Абу аль-Феда отмечал плодородие земель, подвластных Турбесселю и в особенности его фруктовые сады, известные своим особым сортом слив. Равандель, в свою очередь, описан в книге Абу аль-Феды как «высокая крепость, возведенная на высоком белом холме. Этой крепости принадлежат источники, сады, фруктовые деревья и прекрасная долина. Под крепостью протекает река Африн. Крепость расположена в двух днях пути к северо-западу от Алеппо и к северу от Харима» [697] . Эти территории и стали колыбелью первого франкского государства в Леванте — будущего графства Эдесского. Согласно описаниям Альберта Аахенского, граф Бодуэн «осадил крепость, необычайно сильную и возведенную с великим мастерством, имя которой — Турбессель. Жители этого города, армяне, мужи христианской веры, тайно вступив в переговоры с князем Бодуэном, передали ему город, изгнав тех турок, которые находились в цитадели. Сделано это было потому, что армяне предпочитали служить под началом христианского герцога, а не языческих властителей. Подчинив город и его цитадель, и поставив там своих людей, он (Бодуэн. — С. Б.) таким же образом подчинил и неприступную крепость Равандель» [698] .

В феврале 1098 г. оставив в Турбесселе и Раванделе франко-армянские гарнизоны, Бодуэн в сопровождении 60–80 всадников пересек Евфрат [699] . Его новой целью стала Эдесса, правитель которой — куропалат Торос (о котором мы уже говорили в первой главе), призвал графа, рассчитывая на союз с франками [700] . 6 февраля Бодуэн вступил в Эдессу. Колоритное описание этого оставил Фульхерий Шартрский: «Армяне вошли в наш лагерь, поражаясь тому, что мы наконец-то прибыли к ним во имя любви ко Господу. Они шли перед нами, неся кресты и хоругви; они целовали наши ноги и полы нашей одежды (…) Наконец, мы так достигли самой Эдессы, правитель которой, вместе со своей супругой и своими соотечественниками с радостью принял нас…» [701] . Первоначально Торос рассчитывал заключить с графом Бодуэном военный союз, основанный на щедром вознаграждении франков в обмен на их соучастие в обороне Эдессы и борьбе с окрестными сельджукскими эмирами. Согласно описаниям Альберта Аахенского, Торос обещал Бодуэну «огромные суммы золота, серебра, обилие пурпура, множество мулов, лошадей и оружия, если тот согласится быть защитником и поддержкой для него и его горожан» [702] . Вне всяких сомнений, Торос, отталкиваясь от своего предшествующего опыта, относившегося ко временам византийского господства и правления Филарета Варажнуни, воспринимал Бодуэна и его крестоносцев как франкских наемников, подобных контингентам Роберта Креспина, Русселя де Баёлля или Раймбо. Но здесь Тороса ждало жестокое разочарование. Граф потребовал разделения власти над Эдессой; в противном случае он грозился покинуть город и более не оказывать поддержку Торосу и христианскому населению восточного берега Евфрата. Вскоре в одном из главных храмов города состоялась торжественная церемония усыновления Бодуэна Торосом [703] . Согласно хронике Гильома Тирского, договор между «отцом» и «сыном» сводился к следующему: «Покуда князь (Торос. — С. Б.) будет жив, они будут разделять все блага; после же его смерти, к нему (т. е. Бодуэну) должно было отойти все, во всей полноте» [704] .

Однако и это не спасло положение старого куропалата. Несмотря на первое поражение в столкновении с ближайшим сельджукским правителем — Бальдуком, эмиром Самосаты, граф Бодуэн и его франки, совместно с армянскими войсками, смогли резко прекратить тюркские набеги на земли Эдессы, создав у переправы через Евфрат крепость, получившую название «замок Св. Иоанна» [705] . Эмир Бальдук оказался, впервые за много лет, отсеченным от регулярно разоряемых им садов, деревень и угодий Эдессы. Так, первый месяц сосуществования франкского графа и византийского князя явно продемонстрировал жителям города, что они более не нуждаются в Торосе. Армянская знать Эдессы, во главе с советом из двенадцати «префектов» или «ишханов», составила заговор против своего правителя [706] ; было решено сместить Тороса, всецело передав власть в городе энергичному франкскому графу. В начале марта 1098 г. в Эдессе вспыхнуло восстание армянской знати, вставшей на сторону Бодуэна: Торос был осажден в цитадели, а затем растерзан восставшим армянским и сиро-яковитским населением, не питавшим ни любви, ни благодарности к своему правителю-халкидониту. По словам сэра Стивена Рансимена, к этому времени жители Эдессы «нашли более действенного защитника (Бодуэна. — С. Б.). Франкам даже не пришлось устраивать заговор против Тороса; однако нельзя поверить в то, чтобы заговорщики посмели бы зайти так далеко, не заручившись, предварительно, поддержкой франков» [707] . Бодуэн, несмотря на предоставленные Торосу гарантии безопасности, заверенные клятвой на святынях церкви Св. Апостола Фаддея, ничего не сделал для спасения своего нареченного отца [708] . 10 марта 1098 г. он был провозглашен «князем и герцогом (дукой)» Эдессы [709] .

Полностью подчинив Эдессу и получив доступ к сокровищам убитого Тороса, Бодуэн продолжил активно расширять свои владения, первым делом принудив сельджукского эмира Бальдука покинуть Самосату, в обмен на 20.000 безантов. В течение года были покорены ближайшие к Эдессе и Турбесселю мусульманские поселения, такие как Сарудж, Айнтаб, Биреджик, Мамбидж. При этом, Бодуэн продолжал пользоваться широкой поддержкой армянского населения и знати; в число его ближайших сподвижников, наряду с франками, входили армянские военачальники, такие как Никуз и Константин, князь Гаргара [710] . В мае 1098 г. молодое графство Эдесское испытало первый серьезный удар со стороны сельджуков, когда к Евфрату подошла армия эмира Кербоги, направлявшаяся к Антиохии. На ранней стадии осады граф Бодуэн совершил дерзкую вылазку против авангарда сельджукской армии, нанеся первое серьезное поражение эмиру Мосула. «Когда Бодуэн (…) услышал о приближении Кербоги (…) он призвал к оружию все свои войска. Когда те были собраны, верхом на мощных скакунах, он выступил навстречу воинам Кербоги, которых выслали вперед для осады Эдессы. Он атаковал турок и храбро бился с ними, опираясь на армянские луки и галльские копья. Наконец, он вынудил Кербоги бежать к собственному лагерю, а сам вернулся в Эдессу, захватив богатую добычу: верблюдов, мулов и высланную вперед провизию» [711] . Вскоре сам Кербога, с главными силами своих аскаров, осадил Эдессу, однако Бодуэн I отстоял город, отбив все атаки сельджуков. Испытав первое поражение, Кербога вынужден был покинуть пределы графства Эдесского и продолжить марш к осажденной Антиохии [712] . Так, к моменту взятия Антиохии крестоносцами и разгрома армии Кербоги на Оронте, Бодуэн уже был полноправным господином городов по обоим берегам Евфрата и государем собственного, независимого графства Эдесского.

В сравнении с Бодуэном, Боэмунд Тарентский имел гораздо более внушительную репутацию и намного более тесные связи с Востоком. Будучи старшим сыном великого нормандского завоевателя Роберта Гвискара, он принадлежал к первому поколению нормандцев, рожденных на отвоеванных землях византийской Италии [713] . В молодости Боэмунд стяжал себе славу храброго и успешного полководца, воюя под знаменами своего отца во время нормандского вторжения на Балканы (1081–1085 гг.). Боэмунд участвовал в разгроме ромейской императорской армии в знаменитой битве у стен Диррахия (1081 г.), а затем принял у Гвискара командование над нормандскими войсками, возглавив победоносное завоевательное шествие через Эпир, Македонию и Фессалию. Его войска вошли в Касторию, Арту, Янину и даже столицу византийской Македонии — Охрид, которая была сдана Боэмунду без боя [714] . При этом Боэмунд дважды наносил поражение армии василевса Алексея I Комнина в битвах у Янины и Арты (в 1082 г.). Эти столкновения на полях Фессалии и Македонии положили начало личному соперничеству Боэмунда и Алексея, имевшему столь ощутимые последствия для греко-латинских отношений рубежа XI–XII вв. [715] . В ходе этой войны оба молодых полководца (Алексей и Боэмунд) отчаянно пытались превзойти друг друга, прибегая к отчаянным марш-броскам и дерзким атакам. Так, у Янины ромейский василевс, надеясь лишить нормандцев их главного преимущества (ударной силы рыцарской кавалерии), «окружил город несколькими рядами повозок, преграждавших наиболее удобный путь к наступлению, со стороны равнины. Он преграждал все подступы (к городу и ромейскому стану. — С. Б.), размещая железные кальтропы (т. е. крюки и шипы. — С. Б.), дабы проткнуть копыта вражеских лошадей, когда всадники, ослабив поводья, понесутся в атаку. Однако греки были ослеплены густым туманом, а нормандцы подошли к ним незамеченными, пользуясь сложными окольными путями, поросшими кустарником и лозой. Алексей вступил с ними в бой, но не мог долго противостоять атаке. Он обратился в бегство и отступил, потерпев поражение» [716] .