Чтение онлайн

А большевик Бонч-Бруевич ожидал это именно от радикальнейших староверцев — от нетовцев, бегунов. Ведь он уже в 1916 г. напоминал, что «русская революция совершилась [в 1905 г.] ради всех этих таинственных людей — нетовцев, скрытников…. издавна живущих при [домарксистском] коммунизме Есть ли другая страна в мире, где столь развита в народе конспиративная, таяная жизнь»{414}. Ленинец Бонч-Бруевич пламенно верил, что «в глубинах России скрываются миллионы людей, готовых к… коммунистической жизни. Этим людям, какими бы странными именами они ни назывались, надо только разрешить выйти из подполья. Тогда они построят свой, давно задуманный ими, особый русский коммунизм» — «те, кого ранее ругали хлыстами, скопцы…. из старообрядцев крайние ответвления…. те, кого называют нетовцами, бегунами, скрытниками».

Всех этих народных скрытников призывал Бонч-Бруевич выйти из подполья и принять землю от советской власти{415}. И — по его версии — сам Ленин намеревался передать национализированную землю «сектантам». Ведь сам Ленин обратил внимание на «сектантские» и староверческие общины, когда он занялся совхозами в 1921 г.{416}. А 5 октября 1921 г. Народным Комиссариатом земледелия было опубликовано «воззвание к сектантам и старообрядцам». В нем говорилось, что они, имея «многовековой опыт общинной жизни…. стремятся к общинной, коммунистической жизни». Это воззвание было подписано бывшей левой эсеркой А. А. Бисенко из Наркомзема. А составлено оно было в основном Трегубовым и П. И. Бирюковым. Эти «бывшие» толстовцы не исходили из марксизма. Несмотря на это, то воззвание 1921 г. выражало официальную советскую политику — до 1927 г. Ведь близкий к Ленину Бонч-Бруевич напоминал, что старообрядцев было (в 1925 г.) приблизительно 25 миллионов, а сектантов — 10 миллионов{417}.

В 1923 г. старообрядческий епископ (поповец) высказался в поддержку советской власти, недвусмысленно пртивопоставив свою точку зрения позиции патриарха Тихона {418} . А в советском правительстве «Всероссийский староста», крестьянский сын, Михаил Калинин хотел планомерного сращения «интеллигентского большевизма с народной религией». На XIII Съезде ВКП(б) в 1924 г. это поддерживал мыслитель Луначарский. Несмотря на сопротивление и безбожника Ярославского, и кавалериста Буденного, резолюция Калинина была принята XIII Съездом. Итак, в эти — досталинские — годы тезисы Бонч-Бруевича стали официальной советской политикой — как бы исходя из того, что «коммунистическая революция победила в России потому, что огромные „сектантские“ массы в ней издавна жили по-„коммунистическому“ и что смысл текущей политики, соответственно… связать официальный коммунизм верхов с „подпольным“ коммунизмом низов» {419} . Ибо Бонч-Бруевич, наибольший среди большевиков знаток сектантства, в 1912–1913 годах выступал в защиту хлыстов и скопцов [34] , указывая на культивируемую ими «харизму страдания», хождения в народ и кенотического отказа от мира {420} .

Происходивший якобы из хлыстов революционный крестьянский поэт Клюев обнаруживал в Ленине старообрядческий («керженский»!) дух; а насаждаемую им идеологию возводил к «поморским ответам»: «Есть в Ленине керженский дух, / Игуменский окрик в декретах, / Как будто истоки разрух / Он ищет в поморских ответах»{421}. Это было написано не про «игуменские окрики» Сталина, хотя именно он начал было приготовку к церковной карьере. Впоследствии Клюев пал жертвой сталинского террора. В ссылке в Казахстан, «этапом» — привязанным к верблюду — погиб в 1931 г. и Иван Трегубое, который стремился через «сектантов» соединить советскую власть с крестьянством{422}.

Русская революция ниспровергла царскую власть, в которой старообрядцы видели господство Антихриста. Вместе с самодержавием ушел в прошлое Святейший Синод (в глазах раскольников — «синедрион иудейский»). Не стало и других «сатанинских» установлений — сословного деления и помещичьей собственности на землю. Было отменено и отлучение раскольников от церкви.

Но о том, что коммунистическая революция не означала исполнения тех — характеризующих Россию — духовных чаяний, выражаемых после 1666 г. стремлениями хилиастических сект (сильнее, чем казенным православием), об этом свидетельствует в первую очередь реакция русского народного религиозного сознания на победу большевиков. Эта реакция нашла свое выражение, в частности, в возникновении новых сект{423}. Примечательно, что в учениях этих новых сект с новой силой зазвучали все те основные мотивы, которые в течение двух веков составляли сущность народного ответа на никонианские реформы и петербургскую систему.

Так, на Урале в 1918 г. среди старообрядцев Ленину приписывались признаки антихриста{424}. Не только имяславцы{425} (эта секта существовала до революции и продолжала расти в условиях большевистского господства) утверждали, что Антихрист захватил власть над всем миром. Отвергая колхозы, они изолировались в собственных общинах{426}. Приблизительно в то же время формируется и концепция федоровцев, согласно которой советская власть — не что иное, как власть Антихриста{427}. Однако, полагали они, вскоре должен прийти «Белый Всадник», который победит «Красного Дракона». Уверенные в близком конце света, федоровцы отказывались участвовать в общественной и политической жизни{428}. Наибольшее распространение секта федоровцев получила в Воронежской области; здесь ее представители были чрезвычайно активны и оказывали немалое влияние на жизнь крестьян, так же и в Тамбовской области. Там (возникшая в 1880-х гг.) секта «молчальников» отказывалась принять «печать антихристову» (ср. с. 69–70). По соседству с федоровцами другие сектанты, хлысты, также ожидали конца света: сотни хлыстов, подобно старообрядцам семнадцатого века, ложились в гробы, готовясь встретить приближающийся Страшный Суд, а вместе с ним — низвержение власти антихристовой{429}.

Эти эсхатологические настроения, вне всякого сомнения, представляли собой реакцию крестьянского сознания на сталинскую насильственную коллективизацию; однако их последствия еще долго давали себя знать, по крайней мере, до начала Второй мировой войны: еще в 1940 году некоторые сектанты верили, что Антихрист захватил власть и грядет конец света{430}. В 1937 году у русских крестьян в Башкирии «сталинские выборы» вызывали ассоциации с «печатью Антихристовой». Еще около 1972 г. в беспоповщине встречались представители «страннического толка» — по советскому толкованию, «крайне фанатичные, невежественные люди», ожидающие «скорого конца света», настаивавшие на уходе из «антихристова царства» путем «странничества», «одряхлевшие контрреволюционеры…, скрывающиеся от советского правосудия». В этой части старообрядчества сохранялись представления о безраздельном царстве антихриста, о «сатанинском происхождении советской власти»{431}.

Таким образом, подспудные хилиастические и мессианистские течения русской мысли не исчезли. Их исток, сохранившееся в памяти народной представление о Руси и ее предназначении (некогда нашедшее свое выражение в формуле «Москва — Третий Рим»), в немалой степени предопределил тот факт, что народное сознание отвергло и петербургскую модель государственного устройства, и большевистскую систему — точно так же, как некогда оно отказалось принять никонианскую версию православия и связанный с ней самодержавный строй. Что же касается носителей этих традиций, то при большевиках им пришлось пережить значительно более жестокие гонения, нежели в последний период царского самодержавия [35] .

Несмотря на все противоречия между большевиками и староверами хилиастические устремления, пронизывавшие старообрядческую традицию, способствовали формированию идеи мировой революции. Хлыст Лубков, с 1894 года признанный членами своей секты Христом, сочинил духовное подобие революционной песни: «Вспои… во имя Правды, любви, мира; Правду настоять, Царство Божие создать» {432} . Если, с одной стороны, реакция сектантов на большевистскую диктатуру представляла собой отзвук старого мотива — за падением православного царства следует господство Антихриста (как об этом писал уже старец Филофей {433} , то с другой — большевистская революция породила ожидания второго пришествия Христова [36] . Революция последовала за апокалиптическим кризисом первой мировой войны, нашедшим отражение, например, на страницах «Старообрядческой Мысли», где война виделась битвой во имя царствия Христова, пришествия которого жаждали всей душой {434} .

Установление советской власти сопровождалось слухами о приближающемся конце света и приходе Антихриста, а затем и Спасителя — однако в то же время некоторые русские сектанты считали «мессией двадцатого века» В. И. Ленина. (Так, например, в секте Чулкова в Ленинградской области объектом религиозного поклонения стала красная пятиконечная звезда, ее отождествляли со звездой Вифлеема!{435} В 1920 году зависимые от советского режима церковные власти получили указание, в соответствии с которым им вменялось в обязанность не считать (!) советскую власть господством Антихриста, а, напротив, сотрудничать с ней во имя построения Царства Божия на земле{436}.

Ибо, как отмечал Карташев (в правительстве Керенского он занимал пост министра по делам культов), из сознания русского народа никогда не исчезало представление о Третьем Риме, о Москве как о последнем из царств (в том смысле, в каком об этом говорится в Книге Даниила). По мнению Карташева, в последующей духовной истории России сфера действия этого принципа расширялась, и если сначала этот процесс можно было сравнить с тлением под фундаментом петербургского правления, то большевизм вскоре преобразил его во всепожирающее пламя{437}. Карташев считал, что традиционное русское сознание воспринимало христианское учение о пришествии Спасителя в мир как весть о создании нового, святого мира — на месте старого, погрязшего в грехах{438}.