Чтение онлайн

Около поворота желтый обрыв кончился. Берег делался отлогим и на нем чернело несколько воронок. Петька и Куча скрылись в одной из них и, видимо, осматривались. Командир расчета остановился у самого поворота, не доходя до минометного гнезда, из которого несколько часов тому назад так смело стреляли ребята. Миномет лежал на боку, ребят не было — немцы-таки нащупали если не их самих, то их оружие.

— Вон остатки плота и ящик, — сказал старшина, садясь на землю.

Григорий вспомнил, как выли здесь мины и невольно попятился к обрыву. Из воронки на противоположной стороне высунулась голова Петьки, потом показались плечи. Петька вылез из воронки и сейчас же за ним вылез Куча. Оба постояли и начали медленно продвигаться по открытому берегу.

Сейчас их накроют минометным залпом! Григорий зажмурился. Было тихо и только вода журчала. Немцы не подавали признаков жизни. Григорий раскрыл глаза, Петька и Куча вошли в воду и, пригибаясь к реденьким камышам, брели по направлению к ящику.

Место у ящика пристрелено. Их могут подпустить совсем к нему и тогда… — думал Григорий.

Шеи старшины и командира расчета были напряженно вытянуты, Петька и Куча наклонились над ящиком, перекладывая его содержимое в вещевой мешок.

— Так и есть консервы, — сказал командир расчета, — желтые мясные банки!

Петька и Куча, продолжая пригибаться, побрели к берегу. Немцы молчали. Григорий не верил своим глазам.

— Молодцы ребята! — сказал старшина. — Теперь хоть бойцов мясом накормим.

Петька и Куча быстро пробежали по берегу и скрылись в той же воронке. Водворилось молчание. Прошло минут пять, никто не появлялся.

— Что же это они? — не выдержал старшина.

— Жрут консервы! — с нескрываемой ненавистью в голосе сказал командир расчета.

Снова замолчали. Шеи командиров оставались напряженно вытянутыми. Григорию стало смешно и противно.

— Если и половину съедят, то это их право, — сказал он насмешливо.

Ни старшина, ни командир расчета ничего не ответили. Шеи их несколько сократились. Вопрос был ясен; Петька и Куча ели, сидя в воронке, в полной недосягаемости для своего начальства.

— Зря Петьку одного не отправили! — сказал старшина. — Куча не то, что все консервы, а чорта сожрать может!

— И клали нарочно так, чтобы мы банок сосчитать не могли, — прошипел командир расчета.

Из ямы одновременно показались две головы. Петька и Куча вылезли на берег и пошли медленной, сытой походкой. За плечами Петьки болтался тощий вещевой мешок.

— Так и есть: все сожрали! — сказал командир расчета, поднимаясь с земли.

— Надо было тебе идти вместе с ними, — наставительно сказал старшина.

Командир расчета только злобно посмотрел на него, ничего не ответил и нервно зашагал по берегу.

Вечером Григорий получил свои 50 грамм мяса.

— Это они, сволочи! — сказал Петька, равнодушно засовывая в рот всю порцию. — Не меньше как целую банку старшина при дележе зажилил. Я-то ведь знаю, скольке их было — меня не проведешь!

Политрук вызвал Григория к себе в блиндаж. На этот раз он помещался не в бутылкообразной дыре, а в настоящем блиндаже, вырытом и укрепленном солдатами для политрука и командира роты.

— Вот что, товарищ Сапожников, — начал запинаясь политрук, — я знаю вас как грамотного и дисциплинированного бойца. Из центра приехали крупные политические работники и хотят поговорить с фронтовиками…

— Пойдешь вечером с политруком на политсобрание, — перебил командир роты, — и смотри, чтобы доставить его туда и обратно, а то я наших бойцов знаю: чуть обстрел, так в разные стороны! Нет, чтоб о командирах позаботиться.

— Вы, товарищ Сапожников, постарайтесь побриться и почистить шинель, Поищите, кстати, пояс, — добавил политрук вкрадчиво.

— Плащ-палатку русского образца возьмешь у меня, — буркнул командир роты, — а то все трофейных понабрали, от немцев вас не отличишь!

Когда стемнело, Григорий и политрук начали пробираться в тыл. Стрельба почти прекратилась, но что- то необычно тревожное чувствовалось вдоль всего фронта. Чаще обыкновенного раздавались отдельные выстрелы, чаще обыкновенного взлетали осветительные ракеты над немецкой передовой. Когда желтоватый свет ракет загорался близко, политрук неуклюже падал в грязь и тянул за собой Григория.

— Нечего зря рисковать, — говорил каждый раз политрук вставая, когда ракета гасла, — а то немецкие снайперы вперед выползают: раз и готово!

Отойдя с полкилометра, остановились перекурить. Для перекурки политрук выбрал блиндаж, вырытый под разбитым немецким танком, как раз между двух мощных гусениц. Подходя к танку, Григорий заметил при блеске далеких ракет труп немца в нескольких шагах от развороченной прямым попаданием боевой машины.

— Запомни это место, — приостановился политрук, — чтоб не сбиться на обратном пути. Когда дойдем до танка, то сразу в овраг, в сторону реки.

Григорий огляделся. Там, где должна была быть немецкая передовая, чистое небо сохранило красноватый свет угасшей зари, похожий на шрам только что зажившей раны. На фоне этой полосы торчало несколько расщепленных стволов — остатки рощи у какого-то стертого с лица земли жилья. Вспыхнула далекая ракета, и рука политрука потянула Григория в темное отверстие под танком.

— Давай покурим и посмотрим карту.

В голосе начальника не осталось ни тени требовательности, ни малейшего оттенка приказания, только страх одиночества и смерти. В непроглядной тьме вспыхнул фонарик и толстые, в грязных прожилках, пальцы положили планшет с картой на полевую сумку.

— Вот смотри.

Поперек зеленой карты шли красная и черная ломаные линии. Рука политрука дрогнула.

— Готовят контрнаступление. Только ребятам пока не говори. Перебросили новую дивизию, самую что ни на есть заядлую.

— СС-овцев? — спросил Григорий.

— Что-то вроде… Грос… Грос Дойчланд, — с трудом выговорил политрук. — По-русски перевести: Великая Германия.

— Неужели наступает долгожданный момент? — подумал Григорий.

Политрук истолковал молчание Григория, как страх.

— Ты не бойся, — сказал он официальным тоном, — немцы уже не те, что в 41-ом году! И дивизию эту уже два раза разбивали, одно название осталось.

В трех с половиной километрах от фронта, в полуразрушенной избе окна были наглухо закрыты деревянными ставнями. Внутри ни лавок, ни икон, маленький наскоро сколоченный столик, три стула, по углам сено. Большая карта не помещалась на столике и свешивалась с двух сторон, как скатерть. На карте стояла маленькая керосиновая лампочка с закоптелым стеклом. Кругом стола разместились три политработника: один холеный с ромбом в петлице, похожий на чекиста, другой грубый, армейского вида, с тремя шпалами, третий длинноносый, с шапкой рыжих кудрей, еще совсем молодой офицер с двумя шпалами. Вдоль стен расположились политработники и солдаты полка. Было очень тихо. Непривычно далекими казались выстрелы на передовой. Григорий чувствовал, что какой-то гнет спал с его сердца и оно стало биться ровнее. На первой линии, где стоят стрелки, жизнь измеряется днями, часто часами и минутами. У батальонных минометчиков неделями. В нескольких километрах от фронта — месяцами. Помимо спокойствия в избе поражает сухость пола и мягкость сена. Тепло. Григорий вдруг вспомнил, что пожилой, армейского вида военный с тремя шпалами — комиссар дивизии, стало быть приехали только двое. Глаза комиссара дивизии следили с одинаковым вниманием за своими и за гостями. В то же время в обветренном скуластом лице Григорий не заметил подобострастия. — Комиссар, конечно, старый опытный партиец, как я и думал в первый раз, — решил Григорий.