Чтение онлайн

Вот этого я и боюсь, что то же самое будет и с внуком, что и здесь я начну устанавливать свои правила. Так что я уже сейчас говорю себе, что должна над собой работать, что я только его бабушка и не более того!

Рут, которая все это время согласно кивала головой, протягивает руку, как бы прося разрешения высказаться:

– Я тоже иногда думаю о том, что у моего внука есть отец и мать, а значит, мне необходимо научиться отходить несколько в сторону: молчать, не влезать, не лезть с советами. Это совсем другое состояние, другая фаза. У моей дочки есть муж, он мне не сын; надо ладить и с ним тоже и надеяться, что и он будет ладить с нами. Вообще, в последнее время мои отношения с ними стали намного ближе, чем были раньше. До этого в течение последних лет я вообще не знала, что у них происходит. Можно сказать, что связь между нами не развивалась постепенно, а произошел скачок из одной крайности в – другую. Я, как и вы, думаю, что главное, чему я еще должна научиться, – это терпению. Я все время себе напоминаю, что терпение нам просто необходимо в жизни в целом и при воспитании детей в частности. Но, может, это касается отношений с детьми в любом возрасте. Короче, бесконечное терпение! Дать вещам развиваться в своем темпе, не гнать, не форсировать события. Я думаю, это касается и нашего нынешнего состояния, когда мы находимся в процессе становления бабушками: не спешить, понять, что ничего «не горит». У меня есть достаточно времени: всю оставшуюся жизнь я буду бабушкой.

– Кроме того, у них тоже должна быть возможность совершать свои ошибки, – бросает Анна и с удивлением смотрит на Клодин, которая неожиданно начала громко смеяться.

– Знаете, чем все закончится в конце концов? – говорит она, смеясь. – С нами будет, как в той истории про домкрат! Мы тут сидим и обсуждаем, что будет, а что будет на самом деле, мы узнаем только, когда он родится.

– Что это за история? – интересуется Маргалит.

– Вы не знаете? – встрепенулась Мики. – Я вам расскажу. Один человек едет по пустыне, и вдруг у него лопается колесо. Тут он выясняет, что у него нет домкрата, а значит, он не может поменять колесо. Но он вспоминает, что по дороге видел большую ферму, и отправляется туда в надежде раздобыть там домкрат. Он идет и думает: «Наверное, они поймут, что у меня нет выхода, и потребуют с меня сто долларов». Он продолжает идти, его донимает жара, и он думает: «Они точно решат на мне нажиться и запросят двести долларов, нет, триста: не так-то часто здесь кто-нибудь останавливается!» И так он идет и все поднимает и поднимает цену, пока не доходит до фермы. Он не успевает постучать, как фермер распахивает дверь и сует ему домкрат: «На, бери и убирайся!» Группа смеется, а Клодин продолжает:

– Нет, правда, может, мы слишком преувеличиваем, и все будет гораздо проще – естественно, спокойно. Сами на себя нагоняем страху! Просто станем бабушками, и – все!

Нири смеется вместе со всеми и заключает:

– Один из вопросов, который мы затронули не только сегодня, но и в наши предыдущие встречи, – это насколько мы можем позволить себе быть самими собой: быть откровенными здесь, в группе, и в беседах с детьми; быть той бабушкой, которой мы мечтали стать; не подавлять свои чувства и не кривить душой. Еще одна тема, которая начала раскрываться только сегодня, это какую цену мы платим, подавляя собственное «я». К примеру, что происходит, когда я не говорю все, что думаю; что я чувствую, когда действительность заставляет меня быть иной бабушкой, чем я себе это представляла. Мы говорили о готовности к переменам и о том, что необходимо время для того, чтобы смириться с переменами и привыкнуть к ним. Очевидно, Рут была права, когда говорила, что, подобно вашим дочерям, вы, мамы – будущие бабушки, вынашиваете свой плод, который зреет и рождается – иногда в муках – и обретает те или иные формы, об особенностях которых мы еще поговорим. Параллельно с этим наблюдаются изменения и здесь, в комнате: группа проходит определенный процесс развития, разговор между вами становится более откровенным, вы сами меняетесь. С каждой встречей мы лучше узнаем друг друга и уже смогли сформулировать для себя, если можно так выразиться, устав группы, к примеру, о чем и как говорить. Наша задача – выявить все эти процессы и постараться их понять; в общем, прожить этот далеко не простой период как можно более эффективно.

В жизни случаются события, ожидание которых и подготовка к которым часто оказываются более волнующими и приятными, чем само событие. Взять, к примеру, свадьбу. В течение нескольких месяцев ты ходишь по залам, пробуешь разные блюда и напитки, выбираешь платье и кольцо, представляешь себе нарядных гостей, выстроившихся у входа в ожидании тебя, такой красивой, сверкающей, счастливой.

Или, например, роды. Ты видишь себя страдающую, но героически побеждающую боль. И наконец, когда в одно прекрасное мгновение боль прекращается, у тебя на руках оказывается розовощекий младенец, который самым естественным образом прижимается к твоей груди; ты устало смотришь на взволнованного мужа, и у вас обоих от счастья текут слезы.

А вот еще картинка, но уже о материнстве. Ты и твоя дочка вместе на кухне печете шоколадное печенье, вылизываете миску от остатков шоколадной смеси и распеваете куплеты, которые только что сочинили.

Ну, а теперь очередь бабушки. Ты будешь идти рядом с дочкой, которая с легкостью будет нести свой округлившийся животик, такая гордая и довольная: ты вновь наравне со своими подружками, успевшими стать бабушками раньше тебя. А после родов ты будешь гулять с коляской, неожиданно вспоминать песенки и стишки, которые рассказывала своим детям много-много лет тому назад, и на какое-то мгновение вновь почувствуешь себя молодой мамой.

Затем наступает отрезвление.

Выясняется, что в мечтах, как, впрочем, и в страшных снах, обычно представляется только часть общей картины.

Вспоминаются отдельные предупреждающие сигналы, которые возникали тут и там, но ты предпочла их не замечать.

После того, как ты оправилась от приступов эйфории и паники, перед тобой начинает вырисовываться реальность.

Почему у меня вдруг испортилось настроение? Из-за чего последняя встреча оставила у меня тяжелое впечатление?

Возможно, это напряжение, которое я чувствовала сегодня в группе. Это взгляды, которые я ловила сегодня и в которых наряду с интересом и участием читались горечь и обида. Глубокая обида. Это ощущение невидимых струн, натянутых в комнате, о существовании которых все знают, но никто не говорит. Это мгновение перед взрывом, в результате которого будет разрушена иллюзия, что все есть и будет хорошо. В группе – как в жизни.

Однажды, через пару месяцев после своего двенадцатого дня рождения, Нири проснулась со странным чувством: она точно знала, что что-то случилось с нею этой ночью. Знала и боялась откинуть одеяло и встать. В комнате было темно, и только редкие солнечные ниточки тянулись от маленьких отверстий в жалюзи и растворялись где-то на полпути к полу.

– Нири, пора вставать! – позвала мама из соседней комнаты. – Уже полвосьмого.

Нири знала, что ей надо спешить, если она хочет успеть на «танцевальную перемену», с которой начиналась в школе каждая среда.

Может, там будет Эран, и он окажется со мной в одной паре, – подумала она, почувствовала, как краснеет, и спрыгнула с кровати.

Большое кровавое пятно расползлось по простыне и пижамным штанам, и она сразу все поняла: у нее началось!

Почему это должно было случиться именно сейчас? И почему именно у нее, первой среди всех ее подружек? Ей хотелось плакать. Что делать? И как я смогу танцевать, будто ничего не случилось? Как я смогу притворяться, что я все та же самая Нири; как сделать так, чтобы никто не догадался? Как стыдно!

Тем временем мама зашла в комнату и, увидев пятно, радостно засмеялась:

– Началось?! Как здорово! Теперь ты женщина!

– Не вздумай никому говорить! – сердито зашептала Нири. – Даже папе! Это секрет!

– Хорошо, я никому не буду рассказывать, – ответила, улыбаясь, мама, – и вновь начала ее торопить:

– Иди, иди быстренько в душ!

Под звуки знакомой мелодии ребята выстроились в круг. Она стояла со всеми вместе и боялась поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом с Эраном, который часто смотрел на нее исподтишка и всегда мучительно краснел, если она это замечала. После двух танцев она вышла из круга и сказала учительнице, сидевшей в углу, что плохо себя чувствует.

Весь день у нее было плохое настроение, она даже не спустилась во двор на большой перемене.

Вечером позвонила бабушка.

– Скажи, что ты хочешь в подарок, – весело объявила она.

В первый момент Нири не поняла, но, подняв глаза на маму, догадалась: ее тайна! Мама рассказала бабушке. Мама взяла ее тайну и бессовестно обнажила ее перед чужими глазами!

– Но я рассказал только бабушке, я не могла удержаться, – взволнованно оправдывалась мама. – Даже папа ничего не знает, и бабушка обещала никому не говорить!

– Я бы ей сама рассказала, – обиженно заметила Нири.

– Ты права, просто…

Мама пыталась найти правильные слова, понимая, что совершила непоправимое.

– Я прошу прощения. Я не думала, что тебе это так важно. Это же только бабушка, – добавила она в надежде смягчить обиду.

– Это моя бабушка, и я сама решаю, когда и что ей рассказывать или не рассказывать вообще! – гневно отрезала Нири и ушла к себе в комнату.

Ночью, ворочаясь с боку на бок, Нири горько расплакалась. Она оплакивала этот длинный и грустный день, несостоявшийся танец и всю свою жизнь, которая изменилась в одночасье без ее на то согласия, – жизнь, которая уже никогда не будет той, прежней; а, главное, она плакала от одиночества и от бессилия перед предательством.