Чтение онлайн

А вот какую характеристику сотрудникам крымских органов по борьбе со шпионажем дал генерал Я. А. Слащов: «Полковник Кирпичников, личность крайне темная, так же темно был убит за каким-то темным делом темными личностями из белых же. Полковник Астраханцев, личность тоже достаточно темная, в момент одесской эвакуации уехал из Крыма с казенными деньгами будто бы в Новороссийск с докладом, а на самом деле, скупив валюту, бежал за границу» [475] . Г. Я. Виллиам был еще резче: «деникинская контрразведка представляла собой […] что-то ни с чем несообразное, дикое, бесчестное, пьяное, беспутное» [476] .

С последним нельзя не согласиться, учитывая, что пьянство действительно было сильно развито среди работников военного контроля, а их методы дознания трудно назвать гуманными. К примеру, согласно мемуарам члена Сочинского Окружного исполкома Н. В. Вороновича, при попытке предотвращения делегатского съезда крестьян Черноморской губернии деникинские борцы со шпионажем применяли весьма своеобразные средства получения информации: «Один делегат Новороссийского и два делегата Сочинского округов были арестованы чинами контрразведки и подверглись жестокой порке шомполами, так как отказались выдать имена организаторов съезда и назвать деревню, в которой он был назначен» [477] .

Ввиду приведенных фактов в августе 1919 года о работе контрразведки был сделан неутешительный вывод: «Личный состав в большинстве случаев был совершенно несоответствующий, теперь начинает улучшаться, но и сейчас имеет много совершенно неподготовленных к работе в контрразведке» [478] .

Мало того, нередко сотрудники военно-контрольной службы оказывались советскими шпионами. К примеру, это было актуально для контрразведывательных органов антибольшевистского движения на Кубани: «Коммунисты, под видом мелких агентов контрразведки, государственной стражи и поставщиков интендантства, проникли во все штабы и знали все секреты Добрармии, информируя своих московских товарищей о всем происходящем в тылу и прифронтовой полосе. В этом я имел возможность убедиться летом 1920 года во время моего кратковременного пребывания в занятом большевиками Сочи, где один из таких агентов смеясь рассказывал мне, как он служил в Добровольческой контрразведке, благодаря чему имел возможность подробно сообщать о составе, численности и расположении Деникинских войск» [479] .

Мариупольский чекист Кокута устроился на работу в военный контроль ВСЮР в качестве фотографа, что позволяло ему снабжать советских «особистов» фотографиями вражеских агентов. Благодаря его деятельности было раскрыто более 60 шпионов и диверсантов [480] . Как говорится, комментарии излишни.

Что касается сотрудников советских Особых отделов на Юге, то, по словам М. Я. Лациса, там служили «чекисты, которых выбрасывали из центрального аппарата ВЧК как малоспособных и малонадежных» [481] . К тому же после объединения подразделений Военконтроля с Чрезвычайными комиссиями из образованных органов были исключены «примазавшиеся элементы» [482] — в основном опытные военспецы.

Штаты ЧК формировались преимущественно по классовому принципу с категорическим отрицанием преемственности кадров прежних спецслужб, а главным требованием, предъявляемым к сотрудникам, была партийная благонадежность, а не профессионализм [483] . Например, начальниками армейских Особых отделов на Юге были: Б. А. Бреслав (большевик с 1907 года), Н. А. Скрыпник (большевик с 1897 года), С. Е. Богров (большевик с 1901 года), В. Н. Манцев (большевик с 1906 года), К. И. Ландер (большевик с 1905 года) и др. [484]

По словам О. М. Санковской, «чекисты отказались от дальнейшего использования многих опытных уже контрразведчиков. В связи с этим нарушалась преемственность, в том числе и в использовании специфических методов и тактических приемов борьбы со шпионажем. Данное обстоятельство не лучшим образом сказалось на эффективности противодействия белогвардейским и иностранным спецслужбам. Контрразведка, как правильно организованная и сориентированная система работы, основанная, прежде всего, на активном применении агентурных методов, отошла на задний план» [485] .

Это подтверждалось и самими чекистами, по воспоминаниям которых, «работа особого отдела строилась вначале главным образом на устных заявлениях да на письмах трудящихся» [486] . К тому же получение информации о работе вражеской агентуры в Красной Армии было затруднено и объективными факторами — перлюстрация корреспонденции после создания Особых отделов осталась в компетенции РВСР, поскольку ее ведение регулировалось «Положением о военной цензуре» от 23 декабря 1918 года [487] . А отсутствие четкого взаимодействия между региональными отделениями ВЧК и Реввоенсовета ограничивало возможности «особистов» в области контрразведывательной работы. К слову, белогвардейские спецслужбы на Юге России таких проблем не испытывали, так как цензурный контроль находился в ведении контрразведки ВСЮР [488] .

Важным являлся и вопрос об уровне подготовки чекистов. До июля 1919 года инструкторские курсы при ВЧК обучали будущих работников комиссий всего за 3 недели, а контрразведка отсутствовала в учебном плане до окончания Гражданской войны. При этом штатная численность Особых отделов постоянно повышалась, и они испытывали дефицит опытных сотрудников. К примеру, кадровый состав Особого отдела армии за годы Гражданской войны вырос с 32 до 67 человек, что вынуждало чекистское руководство прибегать к методу партийных мобилизаций для укомплектования отделов согласно штатам [489] . Схожие проблемы испытывали не только чекисты Юга России, но даже их столичные коллеги [490] .

В результате, по утверждению делегатов съезда начальников Особых отделов, прошедшего в декабре 1919 года, в чекистские органы в армии и на флоте попали люди, не способные в них работать [491] . Отсутствие у них знаний и опыта в области агентурной деятельности привело к использованию в повседневной работе единственного доступного им метода выявления и пресечения преступлений — репрессий.

Подобная ситуация наблюдалась и в контрразведывательных органах повстанческой армии Н. И. Махно. Сотрудники службы по борьбе со шпионажем набирались согласно их политическим воззрениям, а не опыту соответствующей работы. К тому же должности начальников военно-контрольных учреждений были выборными: так, на службе в контрразведке оказались токарь Л. Голик, кузнец Н. Воробьев, парикмахер М. Чередняк, рабочий Ф. Глущенко, крестьянин Г. Василевский и др.

Однако такие исследователи, как В. Азаров, полагают, что эти лица обладали определенными познаниями в области контрразведывательной работы, полученными в период их участия в дореволюционном анархическом терроре, апеллируя к наличию в махновщине террористическо-экспроприаторских традиций [492] . То есть сведение контрразведывательной деятельности в рядах повстанцев к физическому устранению вражеских агентов и реквизициям денежных средств у буржуазии вовсе не требовало наличия у сотрудников военно-контрольных органов глубоких познаний в сфере агентурной работы. Контрразведчикам-анархистам было достаточно владеть простейшими навыками обнаружения и выявления идеологических противников Н. И. Махно. По свидетельству бессменного начальника штаба махновцев В. Ф. Белаша, контрразведке оставалось только аккуратно выполнять любые поручения батьки [493] .

Именно подобное отношение к контрразведывательным органам позволило привлекать к столь важной деятельности упомянутых лиц, которых украинский исследователь В. Н. Чоп называл «личностями социального дна». Эти люди не имели ни малейшего представления о тонкостях агентурной и контрразведывательной работы и, обладая беспрецедентно широкими полномочиями, сосредоточились не на противодействии шпионажу и диверсиям, а на грабеже.

К тому же сотрудникам контрразведки часто приходилось выполнять задачи, никак не связанные с их обязанностями: организовывать диверсионные акты в тылу противника, закупать медикаменты для армии и т. д. В остальном работа КРО по большей части сводилась к насильственным действиям по отношению как к прямым противникам, так и к местному населению. В таких условиях вряд ли можно говорить о систематической борьбе с вражеским шпионажем.