Рудник «Веселый»
Шрифт:
Странно было увидеть впереди голубое облачко отраженного света, сначала я подумал, что с глазами что-то, показалось. Проморгался, потом зажмурился, но пятно становилось ярче. Саныч приостановился, и я, моргая, едва не вписался в его сапог. Поднял голову: «Саныч, ты что?» Но он быстро пополз вперёд, не ответив, к столбу неяркого голубоватого света, что поднимался над квадратным отверстием в конце хода. Свесив ноги в отверстие, я скользнул в него и остановился на ступеньке верхнего вруба забоя, повернулся, второй раз проделал то же самое и очутился на твёрдой почве. Инженер поддержал меня и оба мы, торопясь и спотыкаясь, пробежали оставшиеся пятнадцать метров навстречу нарастающей яркости. Я нетерпеливо раздвинул густой кустарник у входа и, упиваясь морем свежего, теплого воздуха, ослеплённый светом до боли в глазах, не мог удержаться от радостного крика. Обернувшись к Поленову, я подумал, что суровый горщик будет смеяться надо мной. Однако и на его лице светилась счастливая улыбка, он тоже радовался.
— Куда же мы вышли? — Горы вокруг были незнакомы, вниз под склоном бежал довольно широкий ручей. — Где мы, Саныч?
— Сейчас соображу… Так, белки… Это Быструхинский шпиль. Шли по компасу. Где-то в трех километрах от нашего посёлка.
— Так значит, мы почти за восемь часов всего три километра только прошли?
— Может, и так. У нас, Яша, жёстче, чем у альпинистов — самый прямой путь всегда самый длинный.
— Яшка! Саныч! — донеслось до нас. Я оглянулся — недалеко от выхода сидел Петро и, разложив перед собой обломки камней, любовался ими. — Смотрите на мой улов! Образцы — просто песня!
— Ты… Ботаник хренов! — закричал я, кинувшись к напарнику. Схватил его за грудки и рывком поставил на ноги. — Если ты ещё раз отойдёшь от меня дальше чем на вытянутую руку, клянусь — я сам тебе башку разобью! Ты понял меня?! Понял, спрашиваю?!! — Пётр непонимающе смотрел на меня сверху вниз, очки съехали на кончик носа, но он даже не поправил их — до такой степени растерялся.
— Мужики, да вы чего, вы чего это?! — тут же втиснулся между нами Саныч. — Яш, поставь его, а? Поставь, сынок. Живой он — и слава богу!
— Я что только не передумал!!! Уже похоронил этого придурка… — Всё-таки, видимо, перенервничал: пальцы ослабели, разжались, и Ботаник мешком сел на землю. — Ты мне лучше скажи, как ты один в шахту лез? — спросил я уже спокойнее, вяло отмечая, что говорю с трудом. — Там же глубина нереальная, одному, без страховки не одолеть?
— Яков, вот ты срываешься по пустякам! Какая шахта? Куда спускался? Никуда я не спускался. Я же за вами всю дорогу шёл, вы же впереди меня с фонарём… Звал — вы не слышали, а кричать нельзя, а там такие интересные образцы попадались… ну и догнать так и не получилось. Но я сориентировался, вспомнил старые планы, ну те, Саныч, которые ты мне утром показывал… Ну и ещё когда вышел, то удивился, когда обнаружил, что вас с Санычем нет. Вроде бы несильно отстал, но потом подумал, что неизвестно, сколько с образцами возился, вы раньше меня вышли, может, и не знали, что я следом иду, в посёлок ушли. А мне надо было образцы разобрать, ну я присел и ещё с час ковырялся с ними. А тут вы… Яш, ты в порядке?
— Да ничего, знобит немного. Но это после шахты, наверное. Думал, не выберемся…
— Ну-ка Петенька, — ласково, как разговаривают с детьми или с блаженными, попросил Поленов, — покажи нам с Яшей, откуда ты вышел?
— Да вон, лаз в зарослях. Блин, ободрался весь, пока через шиповник продирался, — и Ботаник махнул рукой влево, указывая на усыпанный красными крупными ягодами кустарник — немного в стороне от того хода, из которого вылезли мы.
Фёдор Александрович нахмурился и, не говоря ни слова, пошёл туда. Я, схватив Петра за руку, потянул за собой.
— Да вы идите, я тут пока с образцами разберусь, — попытался отмахнуться Петро, но я был категоричен:
— Слушай, Ботаник, больше я тебя ни на шаг не отпущу! Особенно в этих местах. Так что запомни своей умной башкой — чтобы всегда рядом был! Сгребай свой мусор в сумку. — Пётр хотел возразить, видимо, столь пренебрежительное отношение к его «добыче» не понравилось, но, как-то серьёзно посмотрел на меня и передумал — в кои-то веки промолчал, собрал камни в сумку, поднялся на ноги и присвистнул, оглядев меня с ног до головы:
— Ты где так извозился? Яш, у тебя вид, будто тебя по шахтам на аркане протащили! Даже не скажешь, что сегодня с утра новую робу получил, такое чувство, что ты в ней год под землёй отработал. Что случилось?
— Потом расскажу, — отмахнулся я от вопросов, чувствуя такую гнетущую усталость, что говорить не хотелось, казалось, даже язык шевелится с трудом.
— Идите сюда! — Инженер махнул рукой. — Есть на что посмотреть!
От лаза — довольно большой дыры в скале, в которую можно было пройти лишь слегка нагнувшись, шла утоптанная тропа — видно было, что пользуются ею часто. Мы прошли по ней метров сто и оказались у ручья, на берегу которого тропа терялась.
— На лодке, что ли, уплывали? — высказал я предположение, на что Саныч, усмехнувшись, ответил:
— Да зачем, по берегу, камешками, там ниже по течению мостки проложены. По ним к Тимофею на пасеку за мёдом ходим. Или вверх, так же по камням — там в аккурат на Коргонскую скальную тропу выход, и потом до сторожки на сгоревшей базе рукой подать — там обычно транспорт местные оставляют. Надо вернуться, посмотреть, куда этот лаз в горе идёт. — И он, махнув рукой в сторону посёлка, сказал: — Там встретимся. Вы идите, я вернусь, кое-что гляну у лаза. И как упустил? Ведь все ходы-выходы, казалось, как свои пять пальцев, ан нет, просмотрел. Встретимся в посёлке, доложу по всей форме о результатах. — Он повернулся и быстро пошёл обратно, по тропе, махнув рукой на прощанье.
Молча прошли метров пятьдесят, до брошенных на камни брёвен. По мосткам перебравшись через ручей, мы с Петром оказались на торной тропе. До посёлка было километров пять. Не знаю, что меня дёрнуло, зачем глянул вообще на тот берег, но краем глаза заметил стеклянистый блеск и тут же, не размышляя, кинулся на друга с криком: «Ложись!»…
Это было последнее, что я запомнил. Петро потом рассказывал, что был выстрел, что звук ему показался оглушительным, но я этого тоже не слышал…
Глава седьмая
Очнувшись, я долго не мог понять, где нахожусь. Помещение без окон. Слабо тлеет огонь в очаге, посредине. Керосиновая лампа ярко горит в углу. И два голоса за дверями. Один глухой, как бы оправдывающийся, похоже, Тимофея, а вот второй — монотонный, сыпал словами, не повышаясь и не понижаясь. Севший, надтреснутый, но такой знакомый…
— …я его сейчас на квадроцикле до Усть-Кумира доставлю и врачам сдам. В участковую больницу сдам. А то ещё лучше — до посёлка, до Горного доставлю, а там ждут его, и Санычу или Юрию Петровичу сдам…Нам сходить бы, Тимофей… ну, ты знаешь куда… и с Ней бы повстречаться….
— Не-е, Ваньша, нельзя… Никак нельзя…Не в себе он. Крепко головой приложился. Контузия, как говорят, нельзя его трогать. Какой квадроцикл? Растрясёт ещё больше. А я полечу его травками, медком… Одыбает маленько, тогда и отвезёшь его. Завтра или послезавтра… Как одыбает.
— Сходить, сходить надо… Может быть, Её увидим…
— Не захочет встретиться, и не встретишься, хоть все рудники обойди, все пещеры облазь. А захочет — везде найдёт. И в городе от неё не спрячешься. Все не говоришь ты мне, что от неё узнать хочешь. Вот ведь — двадцать лет тебя знаю, и помог ты мне тогда крепко…Крепко помог — что говорить… А всё не пойму, что ты за человек такой есть… Не пойму…