Чтение онлайн

— А что понимать? Весь перед тобой — простец человек и зело исполнен неведения…

— Ты не шути такими словами… Аввакумушко за таки слова смерть принял, смерть лютую, огненную…

— Прости, прости. Извини. Не хотел тебя обидеть. Ну, так как? Отвезу городского до больницы — и пойдём? Ведь пойдем? Пойдем ведь?

— Вины твоёй никакой нет, чтоб виниться. А простить — один Бог простит. А пойти пойдём — раз просишь. Пойдём… Да только толку — чуть. А мне… Чему быть — тому не миновать… Вернусь к Ней — если Бог так судил… Ступай, Ваньша, мне ещё с городским повозиться нужно. Крепко он приложился, и пуля ему рикошетом угодила. Очень знакомая пуля… Сам отливал, да недосчитываюсь последнее время. Не знаешь, куда пули деваются?

— Да мне-то что дела до твоих пуль, у меня своих запас хороший, магазинных.

— Ой ли?

— Ладно, прекращай, докопался до пустяка. Зря не разрешил городского отвезти. Намаешься ты с ним.

— Это уж моё дело. Ступай.

Дверь хлопнула. Кто-то поспешно прошёл за стенами хижины. Взревел мотор квадроцикла. И снова тишина. Морозило, холод будто притаился внутри, в самом сердце. Ломило спину, почти не чувствовал ног. Показалось, что Тимофей подошёл к кровати и смотрит на меня внимательными глазами. Смотрит без злобы, без всякого выражения. Потом опять поплыли горячие огненно-красные и жёлтые пятна и всё пропало во мраке забытья. Следующий момент — свет, слабый, предутренний, восходный, падает сверху. Тимофей приподнимает меня и, уговаривая, как ребёнка, подносит к губам кружку. Делаю глоток и едва не захлёбываюсь — питьё кажется горьким, невероятно горьким.

— Ну, ничего, ничего, что невкусно. Но лекарство — оно и не должно вкусным быть…

К кровати подходит Саныч.

— Как он? — замечаю беспокойство на лице горного инженера. Мимоходом успеваю подумать, что хороший он всё-таки мужик…

— Да оббыгается, молодой, крепкий. Чего ему сделается?

— Говорил же, не сидеть на камнях, гора тепло вытянет. Знатно его скрутило. Хорошо ещё, под пули не попали, Пётр сказал, стреляли в них.

Тимофей, будто впервые слышит про стрельбу, ответил:

— Стреляли или не стреляли, то не ведомо, а вот силушку из него повытягивало знатно. Но молодой, молодым легче. Ты, Александрыч, не переживай так, завтра будет молодец своими ногами ходить. Там, слышал, вертолёт к вам прилетел?

— Да, из города прислали…

Снова я пришел в себя уже ближе к вечеру. Сноп солнечных лучей, красноватым светом окрашивал стену напротив моей кровати, падая сквозь круглый иллюминатор в потолке. Лучи выхватывали из полумрака потемневшую поверхность кедровых досок обшивки и пол из мощных лиственничных плах.

Долго пытался понять, как я попал сюда. Помнил блуждания в галереях старых рудников, потом чудесная встреча с Петром. Мы пошли, Саныч остался, потом стеклянистый отблеск и оглушительный выстрел… Я оттолкнул Петра… и всё, темнота… А затем разговор ночью. И голос… голос странно знакомый. Монотонные интонации убеждающая манера говорить… не помню.

Дверь стукнула, сутулясь, вошел Тимофей.

— Очнулся, болезный? — спросил он с порога. — Сейчас отварчику попьёшь — и полегчает. Так-то ран нет, тебя после горы скрутило, так бывает у новых людей. Что говорить, гора — дело такое, серьёзное. У кого с рождения предрасположенность обозначивается к горному делу, ну и порода, значится, соответствующая должна быть, а кому в шахты да на рудники лучше и вовсе носа не совать. Я тебя травами напоил, чтобы сон был хороший. А так молодой, сам на ноги встанешь.

— Дед, а что ты тогда ночью, помнишь, к нам приходил, про рудник нёс? Ну, чтобы не ходили туда? Почему? От чего предупреждал? Ведь не от простуды же? — Я осторожно спустил ноги с кровати, сел — боль, так терзавшая ночью, прошла. Осторожно нагнулся, отметив, что голова тоже перестала кружиться.

— Не приходил я. Причудилось вам. У меня своих дел на пасеке полно, да и не шастаю по ночам, и тому причина есть. Хозяйка меня ищет. Много годов ищет, а я вроде как в отпуску здесь, на белом свете-та. Хорошо здесь, тепло, солнышко, пчёлки… Очень уж я пчёлок люблю. У Хозяйки тоже хорошо, но там ты человек подневольный — что скажет, то и сделаешь. И тепла там нет солнечного, а без солнца душа вымерзает. Ты обуваться-то погоди, положи обувки-то. Ляг, ещё на ночку здесь останься, а завтра с утречка встанешь да и пойдёшь. А щас рано ещё, лекарством поил тебя, сам из трав готовил — лучшее средство от рудничного холода. Но Хозяйка, она не со всех тянет.

— Кто такая Хозяйка, Тимофей? — спросил я старика, зная, что речь пойдёт о Золотой девке, но очень хотелось услышать его версию старой легенды.

— Ну, Хозяйка она и есть Хозяйка… Ты вот разговор прошлой ночью слышал, поди? За дверью-то? Ваньша это, я его за сына считаю. Хотя какой он мне сын — так, долги отдаю. Это он меня здесь пристроил. — Старик прошёл к столу, снял полотенце с чугунка, принюхался — по землянке разлился густой, вязкий, медовый аромат. Он взял деревянную ложку — большую, глубокую, почерпнул немного, попробовал, похвалил: «Эх! Хорошо настоялось!» — после налил в стакан густой, тёмной жидкости и вернулся на прежнее место — уселся на табурет возле кровати. Я взял кружку, отпил немного — похоже на иван-чай, только с мёдом. Может, ещё какие травы добавлял старик, не знаю, но вкус приятный, знакомый.

— Спасибо! Так ты про сына приёмного говорил? — напомнил я.

— А что сын? Говорю же, долг платежом красен. Он мне бумаги выправил. Я-то, как слепой щенок, в нонешней жизни. Сколько уж властей поменялось, сколько порядков. Всё попеременилось. А сын у меня есть, да только помер он, давно уж.

— Умер? Болел чем или убили?

— Да какой там «убили». От старости сам помер. Жизнь прожил и помер. А жену уж и не застал. Я как в этот рудник сунулся, мне годов мало было, ещё тридцать не стукнуло. Женился поздно, сын народился, в аккурат после войны, только колчаков прогнали. Жил тогда в Верх-Уймоне. А в Верх-Уймон я с Тургусуна пришёл. Знаешь, поди? Река такая, в Бухтарму впадает. На ней посёлок, тоже Тургусун назывался. Сейчас и не знаю, стоит ли. А жизнь тогда копейки не стоила, то казаки, то партизаны красные, то колчаки — кого только не было, и каждый свою власть устанавливал. Да ладно с ней бы, с властью, мели Емеля — твоя неделя, так ведь поборы у каждой власти свои, и немалые. Вот и приходилось крутиться. Я-то с Красными Орлами немного промышлял, так что при Советах-то не трогали. А вот когда казаки приходили, вот тут только успевай — всё отдавал, а порой и прятаться приходилось. И через все эти свистопляски у меня и случилось в руднике схорониться, на свою беду. Но это уже в начале тридцатых, когда коллективизация началась. Я-то золотишком неплохо промышлял, да и жена не из бедной семьи. Работящая, всё в руках горело. Да у них всё семейство такое…

Рассказывал Тимофей просто, но перед глазами будто кино прокручивали. Так и увидел дом в Верх-Уймоне, в горах, стада скота, пашни и Тимофея — молодого, весёлого. Вот он с косой на склоне, машет во всё плечё литовкой, вот управляет конной косилкой, вот скирдует сено. А вот всей семьёй, со всеми родственниками обмолачивают хлеб.

— Знаешь, какие у нас хлеба были?! Весь Уймон на этом поднялся. Хоть и свету из-за работы не видели, а как хлебушек продашь, так и работа не в тягость. И пчёл держал. Тогда-то и пристрастился к ним… А потом прижимать начали. В Рассеи-то постепенно новые законы вводились, а пока до нас дошло, уж указы какие надо вышли. В одночасье жизнь порушилась. Чтоб скот держать, надо налоги заплатить, а налогов столько, что и держать не захочешь. Весь хлеб сдать, и то не хватило бы. А самим чем жить?..

Тимофей говорил, а я будто сам там был: вот сдал скотину в колхоз, вот председатель, старый товарищ Тимофея по партизанскому отряду, предупредил:

— Ты сгребай своих и дуй отседова куды сам знаешь, и своим скажи, вот прям щас сгребайтесь в чём есть, что увезёте, да и время не тяните. Мы уж тут будто и не знали, глаза отведём, — и действительно, отвёл взгляд, будто стыдясь.

Но предупреждение было своевременным — тех, кто не уехал, кто в Монголию, кто в Китай — выслали в Нарымский край, в болота. Сибиряки — люди крепкие, они там выжили и там поднялись, но погибло много народу при переселении. Да и горы, они ж в душе, как без них? Без красоты этой? Без разнотравья, цветущего с весны, без черёмухи, одуряющей ароматами, без кедров и лиственника, осенью ярко-жёлтого. Душа здесь у людей оставалась — и у тех, кого выслали, и у тех, кому уехать получилось.

Тесть Тимофея думать даже не стал, семья большая, дети, старики, тут же обозы собрали и на Кош-Агач двинулись, в Монголию для начала. Дочку с внуком тоже с собой взял. А Тимофей, проводив их до Коксы, свернул на Чарыш, и по Чарышу спустился до Коргона — золото забрать из тайника, на всякий случай, всё-таки чужая страна, что и как будет — не ясно…

— А кыргызишки — оне все золото любят, всё решить с ними можно, ежели с умом подойти, да золотом умаслить. Ну, я пообещался, что через два дня нагоню обоз. У меня на руднике нычка была — много лет складывал. Тайник крепкий, никуда с него золотишко не денется. А потом в Кобдо встретились бы. Без обоза напрямки вперёд них приехал бы. За жену не волновался, мужиков в обозе много, братовья, зятья, да и деды ешшо крепкие были, белку в глаз били. А вот на руднике-то меня беда и подстерегла…