Рудник «Веселый»
Шрифт:
Оказалось, что на руднике начались работы, нагнали людей, охрана с карабинами, объездчики. Тимофей, только завидев звёзды на фуражках, засел выше коргонской тропы — тогда широкой дороги, тропа была торным колёсным путём, не той узкой, не развернуться, скальной ступенькой, которую видели мы с напарником. Объездчик ехал по низу, и как он успел заметить его, Тимофей не знал. Выстрел грянул нежданно. Руку прожгла боль.
— Ежели б в ногу попал — не ушёл бы. А так нырнул в заросли и места-то куда лучше пришлых знаю, да в горах каждый камень что тебе ступень широкая, ну и в аккурат к тому месте, где ты о камешки приложился, к ручью и вышел.
— Тимофей, так ты, получается, в начале века родился? По твоему рассказу тебе уже сто пятнадцать лет должно быть… — я замолчал, рассматривая крепкого мужика, которому на вид не больше шестидесяти — шестидесяти пяти лет.
— А вот поэтому и остерёг вас от похода в рудник…
— Так всё-таки ты был? Тогда ночью?
— Я или дух мой гулял — кто его разберёт? — уклонился от ответа Тимофей. — Я в это не вникаю, Бог сам знает, что с душами делать, куда их направлять, зачем… А мне остеречь вас велел, чтобы не сгибли зазря.
— Прямо Бог? — я усмехнулся, но он, заметив ухмылку, сказал:
— Зря ты так. Бог всё видит. Я вот малой когда был, тоже удивлялся. Что сделаю, мать тут же узнавала. Спрашивал её — откуда знаешь? А она так на икону показывала да говорила: «Боженька всё видал, да мне сказал». Мне тогда годов семь было, малец совсем, глупой. А додумался, когда родителёв дома не было, подтащил сундук, стул взгромоздил да гвоздём иконе глаза повыцарапал — чтоб впредь не докладывал о моих шалостях. Ну мать с отцом пришли, отец к божничке, знамением себя осенил, а потом взял вожжи да выдрал меня, как Сидор козу. А мать вступилась, мол, его и так Бог накажет, ты ещё лупцуешь. Ну и наказал Боженька. А всё через золото, будь оно неладно! Я тогда в тот лаз ушёл, не тот, которым учёный, друг твой, из рудника вышел, а рядом ешшо один был — раньше про него знал…
Объездчик вызвал охрану с собакой. По кровавому следу собака быстро привела к расщелине в зарослях шиповника, и первой, срываясь с поводка, сунулась в лаз. Тимофей ждал. Здоровенный мужик, тридцать лет, он не боялся выходить на медведя с ножом. Снаружи услышали только рычание и не сразу поняли, что человек может издавать такие звуки, а потом жалобный визг и предсмертный хрип пса. С рудника принесли динамитные шашки и взорвали лаз, фактически похоронив нарушителя заживо.
Небольшой запас свечей позволил Тимофею определить, где он находится. Но взрыв вызвал обвалы в старых штреках, и знакомые пути были закрыты. Пришлось искать обходные. Во время блужданий он наткнулся на спиральный ход Старо-Ордынского рудника. Точно зная, что в нём есть сбойка, через которую можно выйти к месту тайника, Тимофей пошёл по нему. Он пропустил нужный поворот, проскочил в темноте мимо. Сбойку нашёл, но не ту. Вышел уже в совсем древний коридор.
— Там озерцо, — говорил Тимофей, а я живо представлял картину. — Вода прозрачная, но будто зелёной плёнкой подёрнутая. Вот я до этого озерца дошёл, присел — сил нет зачерпнуть. А душу рвёт, всё думаю, как там мои, ушли за кордон или нет? И сын совсем малой, года ещё не случилось, всё сердце болело — довезут ли? Жена хоть и титькой его кормила, а коров всё одно с собой погнали. Я уж и спорил с дедом, мол, куда коров, быстро уходить надо, а стадо разве бегом пустишь? Ну и сидел там, весь в унынии, про Бога забыл. И тут увидел вдруг своих — ясно так, ясно… Будто сверху на них смотрю. Все живы-здоровы, идут по степи уже, а монголы рядом — человек пять на лошадях, провожают. И коровы, будь они не ладны, все целы, всех довели, за рога к телеге привязанных. И Маруська моя, хоть и спала с лица и глаза зарёванные, а в порядке, в здравии, малого кормит, титьку ему сунула да мух отгоняет. Там мух, у монголов-то, страсть сколько! Я просто душой к небу вознёсся, так возрадовался! Такое счастье ощутил, что и слов обозначить его не найду — и тогда не было, и сейчас не нашлись слова. Бог услышал мои стенания душевные и ответ дал. Перекрестился я, встал кое-как — рука ранета, саднит, я к озерцу, воды зачерпнуть, и тут она… Хозяйка… Не трогай, говорит, ежели жить хочешь. Замер я, а на неё смотрю и глаз отвесть не могу. Тут же про всё забыл, про Марью свою и не вспомнил — такой жар в череслах возник. Но помолился, наваждение прошло. А Золотая девка и говорит: «Смотри»… И опять вижу, будто сверху, идут наши караваном, а наперерез им отряд цыриков на лошадках монгольских косматых, в халатах, по-бабьи на левый бок запахнутых. Вот тут меня и молнией прошило, и пот холодный тут же прошиб. Цырики, ежели Яшенька, не знашь, это солдаты монгольские, они как раз по договорённости с советской властью беглецов таких вот отлавливали да взад вертали. Ну, и обирали, это само собой — всё, что есть, всё добро, до нитки. И не Нарым бы потом нашим корячился, а Колыма во всей бы красе встала. Я в ноги Девке золотой бухнулся, спаси, говорю, сын там малой. А она засмеялась так, легко, весело. Спасать, говорит, не умею, не обучена, а солдат в другую сторону отверну. И отвернула. Я уж потом, когда здесь жил, Ваньшу свово просил найти, так он мне нашёл моих-то. Жена померла давно, а сыну, когда вернулся, уж за восемьдесят годов было. Солидный человек, учёный, в начале сороковых по амнистии Сталина назад вернулся, в аккурат перед войной большой. Но я войну тоже пропустил. Вышел отсюда, а на дворе уж девяностые годы. Век, считай, под землёй просидел, а так было, будто миг прошёл…
— А Золотая девка что? Так просто отпустила тебя? — спросил я.
— А я ключ-камень нашёл. Он все двери под землёй открывает. Так и ушёл от неё. — Тимофей не умел врать, он смущался, отводил глаза, начинал суетливо передвигать предметы на столе. И следующему заявлению я не поверил. Он сказал: — Потерял я ключ-камень, как есть потерял. Ну, всё, давай спи, завтра огурцом встанешь, как новенький будешь.
И я задул керосиновую лампу.
Но уснул не сразу. Рассказ Тимофея про долги своему приёмному сыну всколыхнул другие воспоминания. Сначала думал про Аллочку. Мысли, сплетаясь косичкой, привели меня к моменту, когда она, проведя по груди рукой, нажала пальцем на след пули. Стрельба у ручья, Ботаник… История повторилась, почти повторилась — Пётр, слава огу, жив, а Ванька, вот так же оттолкнув меня, погиб сам, и я, закрыв собою Ботаника, будто отдавал тот давний долг погибшему другу…
В тот вечер я никуда не собирался, хотелось тупо выспаться, отдохнуть, но Ванька позвонил и, ничего не объясняя, сказал, что через пять минут подъедет за мной. «Братан, ты чё? Какой спать?! Давай собирайся, сейчас в кабак завалим, потом сауна, девочек вызовем! Планы у меня на вечер большие, готовься! Настроение — просто рвёт! У меня на жизнь, знаешь, какие планы?! Вообще чума — невероятные просто! Ого-го какие! Вот в “Хаус-клубе” расскажу!»… Всю дорогу, пока ехали по тёмным улицам засыпающего города, он балагурил, отпускал примитивные шуточки, а я зевал, мысленно ругая себя за то, что ответил на звонок. Скоро были у «Хаус-клуба». Машину поставили на стоянку. Только зашли, поднялись на первую площадку — сверху вывалила толпа, человек шесть, крик, драка. Иван тут же кому-то врезал по морде, я с разворота въехал кулаком в чей-то живот. Автоматически — места мало, невольно пришлось защищаться. Разбираться, кто кого «мочит», не было времени. Крик: «Маски-шоу! Валим!», фигуры в камуфляже внизу лестницы и автоматная очередь. И Ванька… друг, метнувшийся вперёд. Я не знаю, хотел ли он спасти меня или в пылу чужой драки случайно рванулся под пули, но ещё мгновенье — и он лежит на мне, а я, не чувствуя боли в простреленном боку, смотрю в его мёртвые, остановившиеся глаза…
Позже меня везли на «скорой», врачи что-то делали со мной, закатывали рукав, измеряя давление, кололи что-то, а я плакал. Не стыдясь слёз, не вытирая их, плакал, впервые вот так, близко, глаза в глаза, увидев смерть.
Мне повезло: квитанция со стоянки спасла от суда. Ну и сам юрист, сообразил, как и что надо отвечать. Да и особых вопросов ко мне не было: на лестнице в «Хаус-клубе» залётные гастролёры, у нас проездом, что-то не поделили с местными «братками». Того собровца, что дал очередь из автомата, по головке тоже не погладили — четыре трупа, трое, включая меня, с огнестрельными ранениями.
Из больницы вышел другим человеком. Улетучилась куда-то блатная романтика, пропал задор, исчезло желание «красиво жить». Съездил на кладбище и долго стоял у могилы, глядя на фотографию друга. Ванька улыбался, большие на выкате глаза светились, и я словно слышал его слова: «Яшка, у меня на вечер большие планы! А на жизнь, знаешь, какие у меня планы?! Вообще чума — невероятные просто!»
У меня планов на жизнь не было. Диплом в кармане, разряд по спорту, квартира — небольшая, хрущовка, в которой я жил один. Устроился на работу, первую, какая подвернулась — юрисконсультом. В только что открывшийся тогда в Барнауле новый офис концерна «РИП»…
Утром встал рано, ещё до света. Поблагодарив Тимофея, отказался от завтрака и пешком с удовольствием прогулялся до ручья. Свежий, упоительный воздух, солнце, ещё неяркое, будто слегка сонное, шум воды неподалёку, шелест листвы и птицы… Как щебетали птицы, радуясь дню!
Я перешёл по мосткам ручей, бросил взгляд назад, на заросли шиповника и малины у подножия гор, и направился вперёд, в рудничный посёлок. На душе было тихо, спокойно, мирно. Сейчас бужу Ботаника, собираем манатки — и всё, возвращаемся в город.
Глава восьмая
Петро всё-таки уговорил меня совершить ещё один поход под землю. Сотовая связь в районе рудника не действовала, рация работала через раз. Связаться с РИПом не получилось, но Саныч заверил нас, что будет пробиваться в Усть-Кумир, а там передадут куда надо. А если нужно, то и сам до Усть-Кана доедет.
— Ну, зачем же лишние хлопоты? Мы часа через четыре, думаю, сами уже отправимся домой.
— Яков, пока ты отдыхал на пасеке, я всё разведал. Есть сбойка в скифский рудник из Старо-Ордынского. Фёдор Саныч нашел старые карты. Про сам рудник он только слышал. Ну и местные легенды, конечно. Как без них. Тимофей что-то про этот скифский рудник знает. А на старом плане тридцатых годов сбойка эта отмечена. Когда в Щербаковском руднике работали, случайно вышли на этот спиральный ход, но в отличие от ордынских рудников, ход идёт не кишкой, а вверху сходится клином, всё давление горных пород распределяется. Крепи не надо. Сбойку сделали, но как следует обследовать не получилось. План гнать нужно было, а участок тот неперспективным оказался, на другой перешли.