Чтение онлайн

покупать в левобережной Украине приезжим с польской стороны

и увозить за Днепр хлеб, по причине возникшей дороговизны, а

когда гетман разрешил - и я велел пропускать. Делал я это не

с худым умыслом, не для измены>.

* <Подьячего, выняв из тюрьмы и дав вину нагнети животов, киями

не бей, чтобы не было синятвины, но так подержи в руках, чтоб не забыв

до века>.

226

<А если ты, - спросили судившие, - об измене брата твоего, Демка, не ведал и сам не хотел изменить, зачем же, оставивши

свое полковничество, убежал из Чернигова и надел на себя

чернеческое платье?>

Василий Многогрешный сказал:

<Черниговский воевода приказал на городовое строение лес

навозить и государевы люди стали от нас опаску иметь. Слух пошел, что начальные московские люди в замке пульки льют, а шляхтич

Половецкий, перешедший с правой стороны Днепра на нашу

сторону, говорил мне, будто государевы ратные люди для того пульки

льют, что хотят с нами биться. Я этого шляхтича послал к брату, а брат прислал его обратно ко мне, и вместе с ним прислал

<выростка> Ивана. Через него брат приказал мне не попускать чинить

задор с воеводою и государевыми людьми, пока не воротится из

Москвы протопоп Симеон с государевым указом. Тот Иван выросток

мне тайно сказал: приехал из Москвы в Батурин чернец и говорил, будто приказано Демка схватить и в Москву отослать и будто брат-

гетман сказал: <пусть будет воля Божия, а я ничего не опасаюсь>.

На другой день воевода прислал ко мне полуполковника звать к

себе. Полуполковник звал меня так сурово, что я начал

догадываться, - видно, как сказывал чернец, и впрямь брату что-то нездорово.

Оседлал я лошадь и поехал было в город к воеводе: вижу - из, города прямо против меня идут пешие москали с ружьями и

бердышами. Я, как увидел государевых ратных людей, испугался, убежал

в Елецкий монастырь и стал советоваться с архимандритом Голя-

товским: что мне делать?
– бежать ли куда подалее, или к воеводе

ехать? Архимандрит сказал: как себе хочешь. Я из монастыря

поехал за Десну и приехал в Никольский монастырь; там у одного

старца - имени его не знаю - взял чернеческую ряску, а свое

платье и лошадь оставил в монастыре. Я хоронился по разным

местам, - наконец пришел в Максаковский монастырь к игумену

Ширкевичу; игумен дал мне старца и челядника и велел проводить

меня в лодке рекою Десною до Киева. Так я добрался до Братского

монастыря, пришел к отцу ректору и стал просить, чтоб он меня

прихоронил. Ректор обещал прихоронить, а вместо того пошел и

объявил киевскому воеводе; киевский воевода взял и меня, и старца, и служку, что провожали меня из Максаковского монастыря, да и

отправил всех в Москву>.

Его спрашивали: куда хотел ты бежать из Братского

монастыря? на которые города и места? К Дорошенку и Тукальскому?

Что думал у них делать?

Василий отвечал: -

– Я не хотел никуда бежать; ухоронившись в чернеческом

платье, хотел жить в Братском монастыре. У Дорошенка и Ту-

кальского мне делать было нечего, и я к ним не хотел бежать.

8* 227

– Зачем, - спрашивали его, - ты по письму брата своего

приказал отгородить большой город Чернигов от малого города, где жили” воевода и государевы ратные люди? Какое дурно хотел

ты учинить над воеводою и государевыми ратными людьми?

Василий Многогрешный отвечал:

– Не отгораживал я большого города Чернигова от малого, <е думал чинить никакого дурна воеводе и государевым ратным

людям, письма от брата о том мне не было и об измене брата

моего я не знал и не знаю. А в чем по своим письмам я великому

государю виноват, пусть в том будет его царская воля, только

изменять я не хотел и не мыслил.

Подвергнутый допросу старец Максаковского монастыря, который сопровождал Василия Многогрешного в Киево-братский

монастырь, показал, что Василий просил ректора отправить его к

митрополиту Тукальскому, надеясь, что Тукальский будет к нему

добр и вспомнит, как Василий, будучи в полковниках, присылал

ему в подарок лошадь и червонцы. Ректор обещал сделать все по

желанию Василия после Светлого праздника, но в великую

субботу доложил о нем воеводе.

– Как же, - сказали судившие, - ты, Василий, в своих

речах утаил про Тукальского и, значит, про свой побег правды

не сказал?

Василий Многогрешный, не допуская себя до пытки, сознался.
– <Виноват, - сказал он, - хотел бежать к Тукальскому от

великого страха и просить, чтоб митрополит меня у себя ухоронил

и в сторону царского величества не отдал. А чтоб, собравшись с

кем-нибудь войну вести, такого вымысла у меня не было. Если

б я и хотел так поступать, то не мог бы: Дорошенков писарь

Воехович мне великий недруг. Да и до войны ли мне было, -

лишь бы от великих бед голову свою ухоронить! Я хотел, все

покинув, постричься. Всю вину свою пред государем я сказал и

больше того говорить мне нечего. Во всем пусть будет воля

великого государя.

Спрошенный асаул Павел Грибович не показал ничего

обличающего Демьяна Многогрешного в измене, и заявлял, что ничего

не знал и не ведал о непристойных речах гетмана.

Допрошенные дорошенковы посланцы, задержанные в

Батурине, объявили, что они - дорошенковы дворовые люди и

приезжали к Многогрешному просить дозволения продать лошадей, а

на вырученные деньги накупить материалов для церковного

строения. Их показания не представили ничего к обвинению

Многогрешного и его соучастников.

Государь, сохраняя права малороссийского народа, сперва

указал отправить бывшего гетмана с другими прикосновенными