Чтение онлайн

Вместе с тем Солонина подал от гетмана извет на нежинского

протопопа Симеона Адамовича и приложил показание войскового

товарища Быстроновского, который, явившись к гетману в присутствии

старшин, доносил, что протопоп по секрету с ним говорил, что он

постарается ссадить гетмана с уряда и что многие знатные особы с

ним в согласии. Гетман через Солонину просил отобрать у Рославца

полковничьи клейноты (пернач, знамя, литавры, две пушечки, три

медные трубы и суремки) и шесть лошадей для передачи всего этого

новому стародубскому полковнику Тимофею Алексеевичу.

По этому представлению велено было всех приедавших с

Рославцем отпустить, а Рославца посадить под стражу до царского

указа.

15-го августа отвели Рославца на греческий двор. С ним

велено сидеть безотходно стрелецким начальным людям, сотнику и

пятидесятнику, с двумя караульными стрельцами; у дверей

палаты и у ворот поставлено было 27 стрельцов на карауле: им

306

накрепко было запрещено пускать кого бы то ни было к

арестованному полковнику.

20-го августа были на карауле у Рославца стрелецкий сотник, пятидесятник и рядовые стрельцы - всего 36 человек. В этот день, во время смены дневных часов на ночные, к дневальному голове

Данилу Барашеву прибежал с караула стрелец с вестью: колодник

Петрушка ушел; ходил за ним пятидесятник Никита и упустил его.

Дело происходило так. Бывший при Рославце стрелецкий

сотник Василий Шилов приказал <собрать стол>, чтоб ужинать вместе

с своим колодником. Рославец попросил позволения выйти, сотник

приказал идти за ним пятидесятнику. Чуть переступили они за

двери, как раздался крик пятидесятника: колодник ушел! Бросились в

погоню, но не догнали. Бегство колодника повлекло за собою арест

тех, которые обязаны были его стеречь. Шилов послал стрельца

Митрошку к своей матери известить ее, что он посажен под караул.

Брат Шилова Тимофей пошел за стрельцом Митрошкою навестить

брата, и когда они проходили мимо рядов мясных за Смоленскими

воротами, вдруг Митрошка узнал Рославца, шедшего из

Белого-Города в Земляной-Город, нагнал его, схватил, привел к Смоленским

воротам и сдал караульным стрельцам. Рославца привели в

Малороссийский Приказ. Там он показал:

<Как вышел я на двор, взошел на церковь* а с ней спустился

на улицу и пошел. Хотел я пробраться к карачевцу Григорию

Юрасову, но двора его не нашел и хотел идти в Новодевичий

монастырь, чтоб там перебыть, пока не уедет из Москвы

гетманский посланец Солонина, который домогался, чтоб ему отдали

меня отвезти к гетману. Как бы только Солонина уехал, я опять

пришел бы в Приказ. Не нашедши Юрасова двора, я ночевал

подле церкви, не знаю какой, а утром пошел за Смоленские

ворота; там встретил меня стрелец и привел сюда. Из Москвы я

бежать не думал, советников к побегу не было у меня и подкупа

никому не давал. Взял я с собой на харч пять рублей, и те целы>.

По розыску оказалось, что Григорий Юрасов умер, а сын его

Афанасий объявил, что не знает Рославца.

Указано держать Рославца за караулом.

Вслед затем произошел случай, который не мог послужить в

пользу Рославца. Жена его Анна, урожденная Васютинская, жившая в Брянске, послала на подводе стародубского мещанина Ясь-

ка Ничипоренка, приехавшего к ней от Рославцева благоприятеля, Ивана Киселевского, священника села Гордова, в двадцати

верстах от Стародуба, с поддельною челобитною, будто бы

составленною от жителей Стародубского полка, ходатайствующих у царя

за своего любимого полковника, на самом же деле сложенною

самим Киселевским, без всякого участия тех, от имени которых

посылалась. Рославцева приложила и от себя письмо к мужу и

307

отдала мещанину, ехавшему с челобитною. Мещанин <кравец>

Ясько Ничипоренко, достигнувши Москвы, отправился прямо на

посольский двор, спрашивать полковника Рославца. Его схватили

и привели к Солонине, а Солонина, отобравши у него все бумаги, представил их как доказательство плутней Рославца, которого бла-

гоприятели составляют в его пользу фальшивые челобитные от

всего поспольства Стародубского полка.

Рославца держали в оковах, а по делу о нем послали к Са-

мойловичу стольника Семена Алмазова. 19-го августа Алмазов

подал Самойловичу царскую грамоту самого милостивого

содержания: Самойлович должен был объяснить Алмазову

обстоятельства и причины Рославцевой затеи.

Алмазов спросил Самойловича: <с твоего ли гетманского

ведома архиепископ Лазарь Баранович положил на него клятву, как

он жалуется?>

– Без моего ведома, - отвечал гетман, - но мне было

известно, что Рославец приказал бить перед церковью дубинами

священника и притом в тот самый день, когда священник служил

литургию. Я писал Рославцу, чтобы -он просил у архиепископа

прощения, архиепископа же письменно просил, чтобы он положил

милость на Рославца и разрешил от клятвы. Рославец мое

благорасположение ни во что поставил и злословил меня. Дивно мне, что Рославец задумал мне учинить зло, когда я был всегда с ним

хорош и обещал не сменять его с полковничьего уряда.

Алмазов сказал: Рославец учинил так своею дуростью. Буде

возможно, ты бы, гетман, простил его, а он тебе учинит

послушание. Только я это от себя говорю и советую, а великий государь

в наказе не велел мне так тебе говорить>.

На самом деле у Алмазова в наказе велено было так говорить; но как будто от себя. Гетман на это отвечал: - Хотя бы ‘Рославец учинил мне и большую досаду, я бы ему

отпустил, а такого дела нельзя отпустить, потому что Рославец