Чтение онлайн

– Ну что, ты ещё помнишь то дерево?
– поинтересовался травник.

– Конечно, - Фриц кивнул и уже открыл рот, готовый описать его во всех подробностях, но травник протестуя выставил ладонь.

– Не надо, - сказал он.
– Не надо. И так верю... Скажи мне лучше вот что. Рядом с тем деревом было второе. Чуть-чуть позади. Ты помнишь?

Мальчишка растерялся. Вопрос застал его врасплох.

– Второе?..
– пролепетал он.
– А было второе?

– Да, - кивнул Жуга, - там их было два. Так что ты можешь мне о нём сказать?

– Я н-не запомнил...

– Но хоть что-нибудь?
– продолжал допытываться травник.
– Какое оно из себя? Высокое? Не очень? Берёза? Осина? На ветках много снега или мало?

Фриц нахмурил лоб, напрягся, но тщетно: если там и было какое-то другое дерево, то он совершенно не обратил на него внимания. Вообще не заметил. Вспоминалось что-то, но смутно: куст - не куст, дерево - не дерево... Да и то не вспомнилось бы, если б не Жуга.

– Я... ну, я не рассмотрел, - наконец признался он.
– Я же вообще не смотрел на него, на это другое дерево.

– Почему?

– Ну... Мне это было не нужно.

Жуга рассмеялся и хлопнул себя по коленкам.

– Не нужно? Так вот тебе первый урок, - сказал он.
– Настоящим невидимкой стать очень трудно. Да и зачем? Хочешь быть незаметным - будь на виду, только стань вторым деревом, и никто тебя не увидит. Когда ты вырастишь это второе дерево в себе, умение придёт само. Ты понял?

– Нет.

– Поймёшь, - он посмотрел на небо.
– Ладно, пошли, а то нас уже наверное заждались.

– Жуга...

Тот обернулся:

– М?

– А что за дерево там было? То, второе.

– Что, разобрало?
– травник улыбнулся.
– Рябина. Рябина с ягодами. Правда, почти все уже опали, но на макушке ещё много. Раскидистая такая, тонкая, вся в снегу.

– У... А ведь верно...

– Теперь-то хоть вспомнил?

– Теперь - вспомнил...

Когда пришли домой, Жуга вдруг сделался сосредоточен и хмур. Пока Фриц и девушка ели, он достал из сундука чернильницу и лист пергамента, очинил перо и что-то принялся писать. Про ужин он как будто забыл, и к еде не притронулся. Потом свернул исписанный лист в трубку, перемотал шнурком и хлопнул свёртком по колену.

– А теперь - спать, - объявил он и дунул на свечу.

* * *

Далеко от Фландрии и от Испании, в просторном новом доме на окраине деревни у подножия Хоратских гор черноволосый бородатый и плечистый мужчина стоял у образов и вертел в руках большой тёмный опал на коротенькой цепочке, оправленный в чернёный мельхиор. Взор мужчины был задумчив и угрюм. Сам камень до того висел на уголке иконы божьей матери: в здешних местах любили вешать всякие красивые цацки в красный угол.

Дверь отворилась. На пороге показалась невысокая красивая женщина с ведром, двинулась, было к бочке, но поймала мужнин взгляд и поставила свою ношу на пол, опасаясь расплескать - столь странным вдруг ей показалось выражение его лица.

– Ты чего такой?
– спросила она, подходя и вытирая руки.
– Что случилось, Реслав?

Мужчина поднял к ней растерянное лицо.

– Камень треснул, - озадаченно и как-то беспомощно сказал он.
– Вдоль и поперёк. Крестом. На, посмотри.

Она посмотрела.

Опал играл двумя лучами - красным и зелёным на четыре части. Две трещины, прямые, как вязальные спицы, пересекшись, образовали ровный крест.

Было красиво. И жутко.

Жутко красиво.

Реслав помолчал. Посмотрел на жену.

– Как думаешь, Ганка, чему бы это? А?

* * *

Когда отряд испанцев проломился через лес к одинокой скале, уже смеркалось. Под вечер потеплело, небо затянули низкие серые тучи. Звёзды скрылись, и посыпал снег. Сначала в синем воздухе закружились одинокие и редкие снежинки, потом они немного выросли, потом - ещё чуть-чуть, и вскоре с вечереющего неба падали уже целые хлопья, толстые и белые, как сытые овцы. Ветра не было. Тяжёлый и липкий, как гончарная глина, снег ложился спудом на плечи и головы, западал за ворот, отягощал поля на шляпах у солдат и скапуляры сутан у монахов. Сапоги черпали снег, - сапоги! Чего уж говорить о башмаках? Кто бывал в настоящем, далёком и диком лесу, тот знает, что зимой чащоба защищает лучше всяких стен. Недаром лесные братья чувствуют себя там так вольготно. Ветки кустарника сплетались, как бока корзины, еловые лапы хлестали в лицо, купина и шиповник добавляли лишние полоски к буфам рукавов и штанов, драли полы плащей и монашеских ряс. При каждом движении сверху сыпалась хвоя и белая мерзость. Лис присмотрел себе укрытие что надо (если, конечно, он и в самом деле жил тут). Солдаты ругались, кутались, кто во что мог, и прятали ладони в рукава. Курить брат Себастьян не разрешил. Жевали табак.

Треск ветвей в вечерней тишине слышался особенно отчётливо. Громоздкие алебарды, и так-то не слишком удобные, в лесу и вовсе стали проклятием для четверых солдат, и лишь когда Мануэль случайно набрёл на узкую тропу, заметённую снегом, идти стало легче.

Тропа куда-то вела.

– Hola, да тут дорога!
– с удивлением воскликнул вскоре маленький испанец.

– Где дорога?
– Санчес с интересом обернулся.

– Да вот же дорога, здесь!
– объявил аркебузир, топнул ногой и сделал несколько шагов, проваливаясь в снег не по колено, а едва по щиколотку. Старая просека. Видите?
– он помахал рукой, указывая вверх.
– Деревья тонкие и выросли недавно, в два ряда. Все задрали головы.

– А, верно, - оглядевшись, согласился с ним Родригес.
– Рудничная нитка, не иначе. Ну и глаз у тебя, Мануэль. Я вот ни хрена бы не заметил, всё только - вниз, да вниз...

– Ну ладно, чего выпятились?
– не выдержал Киппер.
– Дорога, и дорога. Что в ней эта... такого особенного есть? Эка невидаль, открыл Америку... Дорога... Раз рудник здесь был, должна дорога тоже быть. Она нас к нему и выведет. Пошли.

Десятник проверил, хорошо ли ходит в ножнах меч, и первым двинулся вперёд.

– Дурацкое время года!
– ругался сквозь зубы Родригес, отряхивая об колено снег со шляпы и вытирая мокрое лицо перчаткой.
– Ну что за мерзкая страна! Летом сыро, зимой холодно, а весной и осенью - и сыро и холодно одновременно. Caray! [Испанское ругательство.] Как здесь только люди живут?

Жевать табак Родригес тоже бросил, когда добрались до сугробов. Вместо этого пыхтел, ругался и расчищал алебардой проход усы его, обычно гордо смотревшие вверх и бодавшие небо, теперь намокли и обвисли, как две чёрные сосульки. Настроение у остальных солдат тоже было ни к чёрту. Киппер ещё утром высосал все свои запасы водки, и потому пребывал в настроении холодном и безумно мрачном. Никаких тревожных признаков не было, лес был первозданно тих, только снег скрипел под ногами, но всё равно солдаты вздрагивали, поводили оружием, косили взглядом в сторону. Теперь же, найдя дорогу, все слегка воспряли духом, обменялись солёными шуточками, зарядили зубы свежей жвачкой и отважно двинулись вперёд. Первыми шли Киппер и Санчес с Родригесом, за ними - Хосе-Фернандес с Мануэлем, далее - Михель и сумасшедший Смитте. Тропа не позволяла широко идти. Замыкающими шли монахи и Анхель, как видно не желающие упускать из вида подопечных.

В таком порядке они и вывалились на поляну.

Михелькин стоял и оглядывался, щурясь в наступающем вечернем полумраке. Лесная проплешина вся была в старых следах; даже слой свежего снега был не в силах скрыть их все. Солдаты воспрянули духом.

– Вон они, следы-то, - скребя в затылке, высказал общую мысль Хосе-Фернандес.
– Вишь, как растоптался... Здесь он, а? Святой отец?

Брат Себастьян перевёл взгляд на Томаса, адресуя заданный вопрос ему. Мальчишка помедлил, словно бы прислушивался к чему-то, потом кивнул.