Русская литература первой трети XX века
Шрифт:
Все прощал: 1. революция
2. перевор<от>
3. большевики (франц. корреспонд.)
4. немцы (паники кадет <?> фанф. <?>)
5. ндав……..
6. календарь.
7. патриархом <?>
Указ на сщеты
Ника сидит. Все
не принципиально вс. [1019]
в смысле героизма
разлитая <?> [1020]
О природе этого текста возможны только догадки, одну из которых позволим себе высказать: как кажется, это мог быть план какого-то разговора с близким человеком относительно сегодняшних политических настроений, и следом за перечислением того, что Кузмин «прощал», должно было идти суждение о том, с чего началось отвержение. Увы, достоверно этого мы знать не можем.
1019
Может читаться (что свидетельствует о степени неразборчивости): «Не причина ль но)».
1020
РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 88.
Мало того, пока что мы не имеем возможности цитировать готовящийся к публикации текст дневниковых записей двадцатых годов. Потому дальнейшие суждения должны быть отложены, но в самой общей, априорной и бездоказательной форме можем уверить читателя, что ныне публикуемый текст займет должное и достойное место в суждениях о позиции Кузмина послеоктябрьских лет, поскольку в очень краткой форме говорит о многих существеннейших особенностях мировидения поэта. Итак, вот сама запись:
«Милому моему Юрочке Юркуну покуда в прозе, как попало, пожелаю и скажу в этой книжке под начало 20-го года, чтобы верил он и знал, что все будет хорошо, что вытерпит он все испытания, что будем мы вместе, что милая жизнь теплится, несмотря ни на что, и разгорится, и расцветет, что зовущие его романы, повести и рассказы осуществятся вольно и весело, что будет покупать он книги любимые, откроет лавку, поедет в Берлин, Лейпциг и Италию, будет жить в тепле, светле, светлости и сытости, что будет иметь Геца, что будем всегда вместе, чтобы не забывал он в холоде, мраке, болезни и голоде, что существуют не напрасно Моцарт. Бальзак, Дик<к>енс и Франс, что всегда с ним я, моя любовь и мое искусство, и что надо всеми не спящий Господь, пути которого часто нам непонятны, но всегда благи и великодушны, и что немного времени еще пождать. Как день идет на прибыль, прибывает тепло и светло, так все, что было нам мило, с каждым днем, каждой минутой будет все ближе и ближе. Да будет.
М. Кузмин.
29 Декабря 1919» [1021] .
1021
Важность этого текста почувствовал Г.А.Морев. цитируя его (Морев Глеб. Казус Кузмина // Кузмин М. Дневник 1934 года. СПб., 1998. С. 17-18).
Именно это мироощущение, как представляется, ложится в основу тех стихотворений Кузмина, где наиболее решительно (хотя в разные по степени притесненности годы по-разному) он говорит о своем отношении к политическим изменениям. Если в первом стихотворении цикла «Плен» такое отношение предстает как амбивалентное, одновременно и вполне серьезное и в то же время гротескно-пародийное, то в стихах 1922 года мечта о прежнем времени как о рае обретает характер парадоксального, но безоговорочного утверждения тех ценностей, которые вроде бы должны быть отвергнуты любым поэтом, и потому с такой убедительностью противостоят той «замечательной торговле: все продаем и ничего не покупаем», что определяет нынешнее бытие поэта (в стихотворении «Поручение»). Напомним только маленькие фрагменты имеющихся в виду стихотворений. «Ангел благовествующий» из «Плена»:
...вернется Крылатый блеск, И голос, и трепет, И снова трех жизней окажется мало, И сладким отчаяньем замрет сердце ……………………. Тогда свободно, безо всякого груза, Сладко свяжем узел, И свободно (понимаете: свободно) пойдем В горячие, содержимые частным лицом, Свободным, Наживающим двести тысяч в год (Тогда это будут огромные деньги), Бани. Словом довольно гадким Стихи кончаю я, Подвергался стольким нападкам За это слово я. Не смею прекословить, Неловок, может быть, я, Но это было давно ведь, С тех пор изменился я. В этом убедится всякий беспристрастный читатель.А вот ход мысли в стихотворении ««А это — хулиганская»,— сказала...», где пропетая давней соперницей-подругой Ольгой Глебовой-Судейкиной песенка «Мы на лодочке катались...» оказывается настоятельно требующей какого-то катарсиса, и единственное, что может быть предложено в этом качестве —
Взять старую географию России И перечислить <...> Все губернии, города, Села и веси, Какими сохранила их Русская память ……………….. Второй волною Перечислить Хотелось мне угодников И местные святыни, Каких изображают На старых образах ………………… И тогда (Неожиданно и смело) Преподнести Страницы из «Всего Петербурга» Хотя бы за 1913 год — Торговые дома, Оптовые особенно ………………… Мучная биржа, Сало, лес, веревки, ворвань... ………………… И этим Самым житейским, Но и самым близким До конца растерзав, Кончить вдруг лирически Обрывками русского быта И русской природы: Яблочные сады, шубка, луга. Пчельник, серые широкие глаза, Оттепель, санки, отцовский дом, Березовые рощи да покосы кругом.Символическим противопоставлением реальности советской жизни оказываются то бани, то сало и ворвань, то — в других контекстах — жарко натопленная тесная комната с клопами... Но ведь почему-то и нэп, с его внешним материальным благополучием, не вызывает у Кузмина ни тени сочувствия. По-прежнему свое настроение он определяет как «контрреволюционное», а в 1924 году, в разгар нэпа, пишет стихотворение «Не губернаторша сидела с офицером...», совершенно недвусмысленное. Стало быть, дело тут очевидно не в символических противопоставлениях, а в том, что оказались задеты наиболее существенные внутренние струны поэта, что и заставило его время от времени, несмотря на отчетливо чувствовавшуюся опасность, обращаться к политическим стихотворениям.
Напомним, что 6 апреля 1929 года Кузмин записал в дневнике: «Почему я никогда в дневнике не касаюсь двух- трех главнейших пунктов моей теперешней жизни? Они всегда, как я теперь вижу, были, мне даже видится их развитие скачками, многое сделалось из прошлого понятным. Себе я превосходно даю отчет, и Юр<кун> даже догадывается. Егунов прав, что это религия. М<ожет> б<ыть>, безумие. Но нет. Тут огромное целомудрие и потусторонняя логика. Не пишу, потому что, хотя и ясно осознаю, в формулировке это не нуждается, сам я этого, разумеется, никогда не забуду, раз я этим живу, а и другим будет открыто не в виде рассуждений, а воздействия из всех моих вещей. <...> Без этих двух вещей дневник делается как бы сухим и бессердечным перечнем мелких фактов, оживляемых (для меня) только сущностью. А она, присутствуя незримо, проявляется для постороннего взгляда контрабандой, в виде непонятных ассоциаций, неожидан<ного> эпитета и т.п. Все очень не неожиданно и не капризно».
В этой записи, как кажется, речь идет не только о «теперешней жизни», но и о более общих проблемах, в том числе и тех, что определяют «политическую» поэзию, которая, как выясняется, не может существовать сама по себе, то есть строиться по законам актуального публицистического текста, сколь бы существен он ни был для проживаемого момента. Единственный вариант, делающий поэзию существующей,— восстановление всеобщей связи вещей, которая в сугубо «политических» произведениях опускается, уходит из поля зрения автора, уступая место вроде бы более существенному. а на самом деле лишь представляющемуся таковым.
Наконец, последнее из существенных дополнений к биографии Кузмина — вырезанная из какой-то книги и вклеенная в альбом дарственная надпись: «Михаилу Алексеевичу Кузьмину <так!> на добрую память. В. Розанов».
Отношения Кузмина с Розановым сколько-нибудь подробно пока что проследить не удается, хотя они, судя по всему, должны быть весьма значимы для постижения многих сторон творчества Кузмина [1022] . Несомненно, что писатели неоднократно встречались уже со второй половины 1900-х годов, однако из полного текста дневника, внимательно прочитанного, не создается впечатления, что эти встречи производили сколько-нибудь сильное впечатление на поэта. Единственное время, когда встречи с Розановым фиксируются достаточно регулярно и с чувством глубокой заинтересованности в собеседнике,— военные годы. Именно тогда Кузмин активно печатается в суворинском «Лукоморье», посещает его редакцию и видится с Розановым. Однако никаких значимых подробностей в тексте дневника не сообщается, а потому ныне публикуемая запись остается пока загадочной.
1022
См., напр.: Кацис Л.Ф. «...Я словно всю жизнь прожил за занавескою...> // Русская альтернативная поэтика. М., 1990. Полемику см. в статье «Мы — два грозой зажженные ствола» в настоящем сборнике. Полезная сводка материалов — в комментарии Г.А. Морева (Кузмин М. Дневник 1934 года. С. 271—273). Из текста этого дневника явствует, что Кузмин познакомился с Розановым во время первого посещения «башни» Вяч. Иванова 18 января 1906 г.
Таким образом, представленные в архиве Л.А. Глезера автографы Кузмина одновременно и дают ответы на некоторые вопросы, и ставят вопросы новые, решать которые еще предстоит совместными усилиями всех заинтересованных исследователей.
4. Письма М.А. Кузмина С.К. Матвеевскому
Впервые — Минувшее: Исторический альманах. М СПб., 1997. (Т.) 22.
До сих пор единственными источниками сведений об отроческих годах Михаила Алексеевича Кузмина (1872—1936) оставались два текста: написанное летом 1906 года краткое повествование, озаглавленное «Histoire edifiante de mes commencements» [1023] , и обширная переписка с одноклассником, будущим советским наркомом иностранных дел Георгием Васильевичем Чичериным (1872—1936). Именно эта последняя, опубликованная до сих пор лишь частично [1024] , до сих пор использовалась исследователями чаще всего и практически безо всякой проверки, ибо возможностей для верификации сведений, почерпнутых из писем, не было никаких.
1023
Михаил Кузмин и русская культура XX века. Л., 1990. С. 150 / Публ. С.В. Шумихина.
1024
Впервые, насколько нам известно, небольшие фрагменты из писем Чичерина использовал Г.Б. Кизельштейн в статье «Молодые годы Г.В. Чичерина» (Прометей. М., 1969. Т. 7), чуть большие отрывки писем обоих корреспондентов опубликовала С. Чимишкян (Tchimichkian Satho. Ex traits de la correspondance Mihail Kuzmin — Georgij Cicerin // Gahiers du monde russe et sovietique. 1974. T. XV. № 1/2), обширно цитировал письма Кузмина Дж.Э. Малмстад в своей биографической работе о Кузмине: Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Works // Кузмин M. Собрание стихов. M"unchen, 1977. Т. III), в еще большем объеме письма обоих корреспондентов использованы в книге: Богомолов Н.А., Малмстад Джон Э\ Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха. М., 1996. В последнее время довольно значительная часть писем Кузмина опубликована А.Г. Тимофеевым в двух работах: «Итальянское путешествие» Михаила Кузмина // ПК-92; Совсем другое, прошлое солнце: Михаил Кузмин в Ревеле // Звезда, 1997. № 2. Последняя из названных публикаций имеет для нас особое значение и в дальнейшем будет обозначаться сокращенно: Тимофеев (с указанием страницы). Не указываем других, более мелких публикаций фрагментов из писем. Весьма обширная переписка хранится в основном: РНБ. Ф. 1030, № 17—22, 52—54 (письма Кузмина); РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 430—433 (письма Чичерина). Нам известны также несколько писем Чичерина, отколовшихся от основного корпуса: ГЛМ. Ф. III, оф. 2633 (частично процитированы: Кузмин Михаил. «Высоко окошко над любовью и тлением...» / Вст. ст. и публ. Н.А. Богомолова // Наше наследие. 1988. № 4. С. 71; Тимофеев. С. 139) и указание на еще одно письмо, хранящееся в фонде Б.М. Кострица в кабинете рукописей Российского Института Истории Искусств (Путеводитель по кабинету рукописей / Российский Институт Истории Искусств. Дополненное и исправленное издание «Путеводителя по архивным фондам Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии». СПб., 1996. С. 41).
Публикуемые ныне письма такую возможность предоставляют, ибо обращены к другому гимназическому приятелю и касаются тех же самых тем, которые возникают и в переписке с Чичериным.
Итак, перед нами семь писем, относящихся к 1890—1891 гг. и обращенных к Сергею Константиновичу Матвеевскому. Как следует из сведений, введенных в научный оборот А.Г. Тимофеевым, в 1878—1891 гг. он учился в Санкт-Петербургской VIII гимназии, то есть окончил ее в один год с Кузминым, в том же году поступил в Императорскую Академию художеств [1025] . В печатных источниках по истории Академии находим некоторые дополнительные сведения о Матвеевском: он родился 27 июня 1870 г. в семье неклассного художника, проучился в Академии по классу живописи с 1891 по 1895 г. и был выпущен с тем же званием неклассного художника, что и его отец [1026] . О дальнейшей судьбе его сведений у нас практически нет. Как сообщила заведующая Отделом письменных источников Новгородского музея-заповедника, где хранятся письма, Г.К. Маркина, в двадцатые годы он перебрался из Новгорода, где ранее жил, куда-то в район, и следы его теряются.
1025
Тимофеев. С. 161.
1026
Юбилейный справочник Императорской Академии художеств: 1764—1914 / Сост. С.Н. Кондаков. (Спб.. 1915). Т. 2. С. 126; Список академистов Академии художеств за 1892/93 учебный год. СПб , 1892. С. 23.