Чтение онлайн

Теперь мы можем представить читателю планы повести в том виде, в каком они нам известны. Первый вариант более схематичен, но отчетливо рисует видевшуюся Кузмину структуру повести:

«Вступление (визит. Газета)

1. часть (детство)

2. часть (слава)

3. часть (натурщиком по рукам) приказчиком гуляет [986]

4. часть (сам тапет <тонет?>). Шантаж

5. часть (macrotage. У матери. Натурщ<ик>. Ниж.)

6. часть (бедствие. Пьет)».

План этот не был доведен до конца, и Кузмин пишет еще два, из которых второй, гораздо более разработанный, мы приведем полностью, добавляя (в примечаниях) из первого варианта фрагменты, более отчетливо прописанные там:

«1. рождение в садах, devirgination [987]

2. 1. утро

2. вечер

3. прогулка. Изв<естие> что <мать?> в Пар<иже>.

4. В Париже

5. Rue Lafitte

6. Скандал [988]

3. 1. Посел<яется> у тетки

2. приказчик

3. в иконн<ой> лавке; встр<ечает> Ваню

4. посетители

6. бал у Немки Дуры

7. эпиз<од> с Броскиным

8. уход; разгов<ор> с Ваней

3 <так!> 1. Таврида

2. Катание в Славянку

3. Demoiselle d'honneur. Ваня счастлив

4. Разные гости

5. Мало спроса

6. Попойка. Ваня покин<ул? ут?>. Болен.

7. Прогоняют от Генерала

8. Уехал с ботинками

5. 1. Встр<ечает> присл<анного> <?>

2. У купца (б. Ионы <?>)

3. Представление?>

4. Богородица пристает <?>

5. Прогоняют <?> [989]

4. 1. предлагают Macrotes

2. demarches

3. В Царском

4. арест [990]

5. болезнь

6. Натурщиком. Ходил за Ван<ей> делом <?>

7. В женском платье

8. Шантаж

9. Слава натурщика

5. 1. У матери

2. бедствия

3. demarches

4. risee в летн<ем> саду. Ваня в летн<ем> саду

5. жажда славы

<6> встреча с 1-ым любовн<иком> [991]

7. Шуллерство <так!>

8. Конец» [992] .

Материал и сам по себе представляется достаточно любопытным, но еще более существенно, что его оказывается возможным дополнить различными материалами, которые могут (конечно, лишь с известной степенью вероятности) прояснить отдельные пункты плана. Источниками для такой более подробной реконструкции для нас являются дневник Кузмина, а также страницы романа Брешко-Брешковского, связанные с жизнью именуемого там Клавдием (впрочем, не лишне отметить, что на самом деле его зовут Савелий, а Клавдий — принятое им самим «для красоты» имя: это заставляет думать, что и Валентин вовсе не было подлинным именем реального человека) натурщика Валентина. Здесь мы исходим из презумпции того, что в своих произведениях Н.Н. Брешко-Брешковский вполне натуралистически воспроизводил как черты характера прототипа своего героя, так и события из его жизни. Такой подход в первую очередь делается возможным, конечно, исходя из дневниковой записи Кузмина, когда он по маленькому фрагменту безошибочно узнает реального человека (мы оставляем в стороне поиски прототипов других персонажей романа, хотя и они, по всей вероятности, возможны). Но и сам метод работы автора, стремящегося сохранить как можно больше деталей действительности в повествовании, делает подобную проекцию более чем вероятной.

Вступление, намеченное в самом первом, не подробном, плане, очевидно, должно было изображать визит героя к автору произведения.

Возможно, поводом должна была служить газетная заметка, пересказывающая содержание какого-либо из его произведений. Делая такое предположение на основании слова «газета», мы исходим из дневниковой записи от 6 апреля 1907 г. о происшествии, произведшем на Кузмина впечатление: «Погода была отвратительна и вдруг мне вздумалось проехать aux pays chauds на 9<-ю> л<инию> [993] , но, доехав до Венгеровых и узнав, что они дома, зашел к ним. У них сидела Поликсена [994] , пили чай, сплетничали. От них, тем не менее, проехал на 9<-ю> л<инию>, пускал меня Степан, который меня узнал, что я ходил по-русски [995] , что мыл меня Григорий и т. д. Он очень веселый, все поет и скачет, молодой, стройный, хотя и небольшой и на все согласен, на все решительно. Лицо несколько широкое и небольшой шрам на правой щеке. Оказывается, они читали в «Нов<ом> врем<ени>» в буренинской статье отрывки из Розан<ова>, где про бани, и заинтересовавшись, спрятали даже номер газеты, так что когда я себя назвал, он стал вспоминать, где же он читал про меня и вспомнил [996] . Вот литературная известность в банях, чем не шекспировская сцена. Он очень веселый, ласковый и не попрошайка. Хотя денег у меня почти нет, но я не жалею, т. к. Павлик мне надоел уже до смерти». Из записей о Валентине в дневнике Кузмина мы знаем, что он читал не газетную статью, а саму повесть «Крылья», но сходство ситуаций, как кажется, делает наше предположение по крайней мере вероятным.

В детстве героя мы видим следующую канву происшествий: «Рождение—в деревне—в садах—на содержании—лишение невинности». О подлинном Валентине мы не имеем никаких сведений, да и в романе Брешко-Брешковского подробности не очень соответствуют плану Кузмина. Там Клавдий является сыном опереточной статистки, воспитывается за кулисами театра, тогда как здесь — проводит раннее детство в деревне (что, впрочем, может быть противоречием только кажущимся: известно, что незаконные дети часто отдавались на воспитание в какую-либо недальнюю деревню, и в реальной жизни Валентина могло быть и то и другое). Правда, упорно повторяющиеся слова «в садах», вероятно, могут указывать на какой-либо летний театр типа московского «Эрмитажа» или петербургского «Аквариума». «На содержании», естественно, оказывается мать Сержа, а совращение его самого вполне могло проходить по схеме, обрисованной романистом: «Мальчик я был хорошенький, тоненький, с длинными волосами и нежным личиком. Скорей походил на девочку... Мать гордилась мной. Одевала меня тирольцем, заказывала бархатные костюмчики... Детство мое прошло за кулисами... Я не знал настоящего детства... Зато я видел кругом грязь, пропахшую пудрой, косметиками и потом, грязь опереточных кулис... Меня щипали и целовали артистки, артисты, какие-то старички, околачивавшиеся за кулисами... Мне твердили, что я — красавчик. Теперь, когда вырос, я — не тот... Но тогда у меня была головка настоящего херувима. Меня развращали, гадко развращали. Все: и премьер, и эти старички... Этого премьера я никогда не забуду. Он кривлялся, как последняя кокотка, у него был пискливый женский голос. Его звали Иосиф Петрович. Делая глазки, он просил мужчин:

— Умоляю вас, зовите меня Жозефиной Петровной. Ну, какой же я Иосиф Петрович?

Это был мой первый воспитатель и руководитель. Что я мог понимать, восьмилетний мальчишка? Тщеславие, видимо, родилось со мной. Мне льстило поклонение, конфекты, безделушки, которыми меня дарили...» [997]

Вся история с пребыванием в Париже (вероятно, Серж узнает, что мать его очутилась в Париже, и отправляется туда) не находит среди доступного нам материала никаких аналогов [998] , хотя можно высказать осторожное предположение, что это пребывание могло каким-то образом соответствовать той ситуации, в которой в восемнадцатом веке оказался другой герой Кузмина — Эме Лебеф.

Несколько более очевидна следующая часть. Быт приказчиков и мастеров в иконной лавке был очень хорошо знаком Кузмину из собственной практики. В кратком повествовании о своей жизни с рождения до 1905 года, названном «Histoire edifiante de mes commencements» он рассказывал: «В это время я познакомился с продавцом древностей Казаковым, старообрядцем моих лет, плутоватым, вечно строю<щим> планы, бестолковым и непостоянным. <...> Я часто бывал у Казаковых, ездил к ним в Псков, путешествовал с ними в Олонец<кую> губ<ернию>, Повенец и вернулся через Финляндию и. наконец, переехал к ним жить со своими иконами, снявши вместе квартиру в Семенов<ском> полку» [999] , И еще в 1906 году он очень часто бывает в лавке у Казакова, не только беседует с его служащими, но и постоянно обедает с ними, выпивает, выслушивает их беседы. О Ване, посетителях иконной лавки и «бале у немки-дуры» мы сказать ничего не можем, однако далее следует весьма любопытный момент. Пункт «эпиз<од> с Броскиным» доподлинно известен нам не только по дневнику Кузмина, но и по повести (или роману) «Нежный Иосиф», куда этот рассказ был вставлен с минимальными изменениями. Поскольку оба варианта нами недавно приводились в печати [1000] , мы позволим себе лишь пересказать смысл этого эпизода, каким он представляется на основании совокупных данных дневника и «Нежного Иосифа» .

Александр Броскин служил приказчиком в лавке купца Жолтикова (так он назван в романе; возможно, в жизни фамилия была иной), был не только его любимцем, но и любовником. Молодая жена отравила старого купца, вышла замуж за старшего приказчика, а Броскин был вынужден покинуть лавку, жениться на содержательнице публичного дома, и там-то с ним возобновил отношения в реальной жизни Кузмин, а в романе — познакомился главный герой Иосиф Нардов. И в момент отчаянного пасхального пьянства зашедшего в гости Пардова (как в реальности и Кузмина) жена Броскина уговаривает, чтобы утихомирить почти невменяемого мужа, лечь на одну кровать с ним и с ней. Как следует из дневника, это произвело на Кузмина сильнейшее сексуальное впечатление (и через некоторое время Броскин на краткий срок стал его любовником).

В романе видимых последствий происшедшего нет, но по некоторым намекам можно предположить, что эпизод этот воздействовал на процесс изменения сексуальной ориентации героя.

То, что «эпизод с Броскиным» не просто оказался вставлен в одно из произведений с сохранением даже его настоящей фамилии, но еще и предполагался к введению в другую прозаическую вещь, наглядно показывает, что Кузмин придавал ему некую сакраментальную роль. Какой именно цели должен был он служить в «Красавце Серже», сказать трудно (явно не той, что в «Нежном Иосифе», поскольку тут герой уже давно гомосексуален), но очевидно по крайней мере его содержание.