Русская литература первой трети XX века
Шрифт:
Наконец, и утверждение Иванова о том, что именно поддержка Ивановым евреев стала причиной получения им кафедры на Высших женских курсах Раева, опровергается чисто хронологически. Иванов получил извещение о своем избрании преподавателем Высших женских историко-литературных курсов Н.П.Раева из письма их основателя и директора от 22 мая 1910 года [925] . Мы точно не знаем, какова была его должность в административной номенклатуре, но для знакомых Иванова уже это означало получение им профессорской кафедры. Так, 29 июня того же 1910 года ему писал В.В. Бородаевский: «Поздравляю тебя от души с профессорской кафедрой» [926] .
925
РГБ. Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 42.
926
РГБ. Ф. 109. Карт. 13. Ед. хр. 70. Л. 12 об.
Таким образом, оставляя в стороне вопрос, являются ли утверждения Кондратьева в полном смысле слова антисемитскими или нет, мы должны констатировать, что аргументация его не выдерживает ни малейшей критики и рассыпается в прах при соприкосновении с реальным положением вещей.
Вместе с тем изучение подобных взглядов (чрезвычайно распространенных не только во времена, о которых идет речь, но и в гораздо более поздние, и не только в том кружке людей, которых хотя бы отчасти представлял Кондратьев, но и в значительно более широком круге литераторов [927] ), несомненно, должно стать одной из задач современной истории литературы, поскольку во многом воздействовало на сознание не только забытых ныне литераторов, но и Брюсова, и Блока, и Андрея Белого, и многих других [928] .
927
Отметим любопытную, хотя и довольно отдаленную, параллель из дневника З.Н. Гиппиус 1918 года: «Большевицкие газеты читать бесполезно. К тому же они ввели слепую, искажающую дух языка, орфографию. (Она, между прочим, дает произношению — еврейский акцент!)» («Черные тетради» Зинаиды Гиппиус / Подг. текста М.М. Павловой; вст. ст. и прим. М.М. Павловой и Д.И. Зубарева // Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 114).
928
См., напр.: Безродный Михаил. О «юдобоязни» Андрея Белого // НЛО. 1997. № 28; Постоутенко Кирилл. Н.К. и Э.К. Мегнеры: парадокс национальной самоидентификации (к публикации неизвестного письма А. Белого) // Опыты. 1994. № 1 (то же: De Visu. 1994. № 1/2, с иным подзаголовком: «К истории одного письма А. Белого»).
Публикуемые письма хранятся в ОР РГБ. Ф. 109. Карт. 27. Ед. хр. 58.
1
<Петербург, 23 сентября 1906 г. [929] >
Многоуважаемый Вячеслав Иванович
Если не боитесь проскучать около трех часов за слушанием моей длиннейшей «Сатирессы», — буду счастлив видеть Вас в субботу 30 октября 1906 г. на Галерной улице д. 48 кв. 14. Жду, между прочим, Иннок. Анненского [930] , книжка которого (вступление к переводу «Вакханок») однажды Вас заинтересовала [931] . Я всегда с большим почтением выслушивал Ваши указания и был бы весьма рад, если бы Вы и теперь мне в них не отказали. Просьба приехать к 8 ч. вечера.
Ваш Александр Кондратьев.
929
Открытка. Датируется по почтовому штемпелю.
930
Нам известно, что приглашение на вечер, помимо Иванова и Анненского, получили также Сологуб (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 342), Блок, В.А. Пяст и С.М. Городецкий, которых Кондратьев просил Блока «тащить с собою», равно как и С.А. Соколова (С. Кречетова), находившегося, однако, в это время в Москве (см.: ЛH. Т. 92, кн. 1. С. 588).
931
Речь идет о кн.: Вакханки: Трагедия Еврипида / Стихотворный перевод с соблюдением метров подлинника, в сопровождении греческого текста и три экскурса для освещения трагедии со стороны литературной, мифологической и психической, Иннокентия Анненского, директора 8-ой С.-Петербургской гимназии. СПб., 1894. Не исключено, что существовал отдельный оттиск первых ста страниц, содержащих статьи Анненского. В этой книге Иванова особо должна была заинтересовать статья «Дионис в легенде и культе» (которая, очевидно, и стала причиной того спора о приоритете в исследовании культа Диониса, о котором идет речь выше). Вероятно, именно во время чтения Иванов познакомился с Анненским. См. в мемуарах Кондратьева: «Он же (Анненский. — Н.Б.) был у меня, в числе небольшой группы приглашенных, на авторском чтении моего романа «Сатиресса» (...) У меня Иннокентий Федорович был всего раза два или три. Он вписал мне в альбом свое стихотворение «Хрусталь мой волшебен трикраты», напечатанное потом в несколько измененном виде. У меня же Анненский познакомился с Ф.К. Сологубом, Блоком, М. Кузминым, В.И. Ивановым, проф. В.И. (так( Правильно: В.М. — Н.Б.) Грибовским и некоторыми другими литераторами» (Кондратьев А. Из воспоминаний: Иннокентий Федорович Анненский // За свободу! 1927. 11 сентября; перепеч. — Независимая газета. 1995. 28 сентября). О реакции Анненского на роман см. в тех же воспоминаниях: «Не могу, однако, согласиться с его (Анненского. — Н.Б.) утверждением, нашедшим место и в журнальном отзыве («Перевал» (1907. № 4. — Н.Б.)), что античная древность не знала сатиресс. В соответствующем томе им самим мне рекомендованного словаря «Darenberg et Saglio» указано несколько скульптурных произведений античного искусства, изображающих сатиресс».
2
Сергиевская 61 кв. 26. 23 апреля 1911 г.
Глубокоуважаемый
Вячеслав Иванович.
Желая быть вполне Вами понятым, считаю необходимым несколько пояснить Вам выраженные мною вчера в споре с Вами мысли.
Вам, вероятно, приходилось наблюдать, что некоторые категории рифм носят соответствующие определенные названия (вроде «глагольных»). Так, напр<имер>, рифмы каламбурные до сих пор почему-то в обиходном разговоре называются у нас «минаевскими» [932] . Вам известны, должно быть, также особенности рифмы державинской. На тот случай, если неизвестны, — сообщаю, что Гавриил Романович отличался недостатком произношения (не выговаривал буквы р и, кроме того, по-видимому, пришепетывал), и недостаток этот отражался на его рифмах (слух — наук, долг — Бог, ангел — Павел, явить — бысть, гром — сонм, чудесен — безвестен, чудный — бурный и т.д.)... Отсюда не следует, конечно, заподазривать меня в стремлении доказать вредное влияние Державина на русскую поэзию... [933]
Особенности семиотических языков, заключаясь, между прочим, в несколько ином произношении арабами и евреями некоторых русских букв, соответствующим образом отражаются и на сочиняемых ими стихах. Классическими примерами семитической рифмы являются: мрамор — замер, паперти — заперты, мускулы — тусклы и т.п. (последнею рифмой пленился однажды В.Я. Брюсов [934] ). Объясняется это тем, что гласные у семитов порою почти не произносятся и звучат для нашего слуха очень странно, напр<имер>, слово «царь» семит произнесет ц(э)р\
Характеризовав (б<ыть> м<ожет>, ошибочно) рифмование ы и и как семитическое, я отнюдь не имел в виду перейти к политическим обобщениям и выводам, вроде жалоб на порчу евреями русского языка. Причин тому было несколько. Прежде всего, я знал, что среди присутствующих находится еврей (Гурович [935] ), и говорить что-либо дурное о его национальности в его присутствии я считал бы невежливым. Потому-то я так горячо и протестовал против приписывания мне обобщений и выводов.
Вопрос о порче евреями русского языка настолько избит и всем известен, что подымать его у меня не было ни малейшего желания. Вопрос же о влиянии евреев на русскую поэзию представляется мне весьма интересным, т.к. я до сих пор еще не решил, каких черт больше дурных или хороших — они в нее принесли.
Никак, напр<имер>, нельзя отрицать присущей еврейскому племени музыкальности, отражающейся на стихосложении, или темперамента.
Указав на то, к какой категории следует отнести вызвавшие споры и сомнения рифмы, я все дальнейшие соображения мои высказал по Вашему приглашению.
Мне кажется, что вопрос этот может разбираться помимо всякой политики, и если бы Вы, Вячеслав Иванович, с Вашими способностями и эрудицией им занялись, — то наверно пришли бы к интересным выводам.
Хотя все-таки для того, чтобы заниматься изучением еврейского влияния в какой-либо области, необходим запас некоторой независимости как экономической, так духовной и умственной — от деспотически господствующих в нашей интеллигенции готовых политических формул. Ибо результат такого изучения может оказаться весьма неожиданным.
Искренно Вас уважающий Ал. Кондратьев.
932
Название «минаевских» вполне объяснимо, т.к. в стихах Д.Д. Минаева очень часто используются каламбурные рифмы, что принципиально заявлено в его стихотворении:
Область рифм — моя стихия, И легко пишу стихи я. Без раздумья, без отсрочки Я к строке бегу от строчки. Даже к финским скалам бурым Обращаюсь с каламбуром.933
О рифме Державина (в том числе и с предположениями об особенностях его произношения) см.: Самойлов Д. Книга о русской рифме / Изд. 2-е, доп. М., 1982. С. 102—113. Отметим, что ни невыговаривание «р», ни пришепетывание не могут объяснить своеобразия тех державинских рифм, которые приводит Кондратьев. Сам Кондратьев поэзию Державина ценил весьма высоко. Ср. в его письме к В.Я. Брюсову от 8 ноября 1914 г.: «Надо дать возможность оторванным и воссоединенным частям великого нашего народа (ничтожный не мог бы создать гигантской Империи) прочесть Державина, Лермонтова и Брюсова в звучном их подлиннике, а не в переводе на испорченный полонизмами жаргон.. (РГБ. Ф. 386. Карт. 90. Ед. хр. 10. Л. 27 об — 28).
934
Рифмы «мускулы — тусклы» в произведениях Брюсова до 1911 г. нам обнаружить не удалось. Сходные рифмы он, однако, употреблял: сложено — невозможно, бесследной — изведано («Царю Северного полюса»), локоном — окнам, знакомому — молодому, необдуманно — шумно, зеркало — померкла («Уличная»).
935
По информации, сообщенной Р.Д. Тименчиком при независимой от нас публикации данного письма (Окна: Еженедельное приложение к газете «Веер» (Тель-Авив). 1994. 10 февраля). Негр Наумович Гурович — критик, печатавшийся под псевдонимом П. Наумов.
О Михаиле Кузмине
1 . История одной рецензии
Впервые — Philologica. 1994. Т. 1. № 1/2.
16 апреля 1912 года Блок в письме к Андрею Белому давал жестокую оценку первому номеру журнала «Труды и дни»: «Первый № сразу заведен так, чтобы говорить об искусстве и школе искусства, а не о человеке и художнике. Этим обязаны мы Вячеславу Иванову. Мне ли не знать его глубин правд личных? Но мне больно, когда он между строк все время полемизирует (вспоминаю твои слова о полемике) с... Гумилевым <...> и особенно когда он тащит за собой Кузмина, который на наших пирах не бывал... Какие-то «кони, стонущие с нежным ржанием», — ведь это мерзость [936] .
936
Блок. Т. 8. С. 386—387.
Эти слова были вызваны, конечно, множеством причин, среди которых было и отчуждение от круга идей Иванова (как и от него самого), и внутреннее отношение к зарождавшемуся акмеизму, и сомнение в правильности новых символистских теорий — ряд этот можно длить почти бесконечно, вплоть до помянутых в конце письма расстрелов на Ленских приисках, стачек, демонстраций и разговоров о войне. Но для наших целей существенно прежде всего, что одним из поводов попрекнуть Иванова для Блока послужила рецензия М.А. Кузмина на только что вышедший первый том ивановского «Cor ardens». Именно оттуда заимствованы слова о «конях, стонущих с нежным ржанием», и чрезвычайно резкая характеристика, очень отличающаяся ото всего, что Блок когда-либо писал и говорил о Кузмине, не может не привлечь внимание исследователя.
И в первую очередь этот исследователь должен обратить внимание на то, что через некоторое время после выхода в свет первого номера «Трудов и дней» Кузмин поместил в пятом номере «Аполлона» письмо в редакцию, где сообщал читателям о том, что его рецензия была опубликована «Трудами и днями» не полностью. Мы еще остановимся на этом «Письме в редакцию», но пока приведем полный текст рецензии Кузмина по архивной рукописи:
М.Кузмин
(Вячеслав Иванов. Cor ardens часть первая (Москва изд. «Скорпион» 1911 ц. 2 р 40))
«Со страхом и трепетом» мне слышится, когда я хочу говорить о лучшей, самой значительной и, может быть, вместе с тем самой интимной книге одного из главных наших учителей и руководителей в поэзии. Еще более понятную робость и смущение я чувствую, читая страницу посвящения. Как многого нельзя, не сумеешь и не сможешь сказать! И приходится отвлечься от дружеских и всяческих других отношений, и видеть в печатных строчках даже не то, что видишь, а то, что через них может видеть всякий, имеющий глаз и не злую волю. Тем более трудно высказываться о целой книге, когда из нее вышла всего одна половина. Положим, это не могло бы остановить, так как, как бы ни была искус<но> составлена книга, не писавшаяся как таковая, а являющая из себя [937] всегда сборник лирических стихотворений, часто случайных и объединенных лишь временем написания. Нам кажется явлением специально наших дней <,что> стремление объединять лирические стихотворения в циклы, а эти последние в книги. Конечно, можно сослаться на «Canzoniere» Петрарки, но дело в том, что не является ли данная книга отражением одного-единственного чувства поэта? Цельность может сохранить лишь цикл, написанный залпом (напр<имер> отдел «Эрос» в «Сог ardens») или поддерживая ее [938] внешним намеком на фабулу, единством формы («Золотые завесы») и приемов. Во всяком же другом случае цельность будет всегда лишь более или менее достигнута [939] . Тем более этого трудно требовать от книги. И при всем искусстве, ловкости и логичности в составлении отделов и в группировке матерьяла [940] , «Сог ardens» все-таки нам представляется скорее прекрасным сборником стихов, чем планомерно сначала задуманной книгой. Потому мы решаемся говорить о ней, не дожидаясь ее окончания.
Прежде всего нужно утвердить, что Вячеслав Иванов — поэт почти исключительно лирический, если принять во внимание, что лирика бывает не только любовною [941] , но и религиозною, пророческою, метафизическою и диалектическою (в той мере, поскольку диалектичны сонеты Шекспира, Петрарки и ранние итальянцы). Подобной лирике мы противополагаем монолог описания и поэзию ораторскую, если бы эти слова не были настолько несовместимы. Поэзия Вячеслава Иванова принадлежит почти всецело оде, гимну и песни; мы не хотим этим сказать, что Иванову чужды и послания (почти весь отдел «Пристрастия») и элегии и другие (формы) разновидности поэтических содержаний, но кажется, что душа его лежит к первым трем. Некоторые пьесы этого поэта требуют как бы комментария, вроде канцоны Кавальканти, подвер<г>авшейся неоднократным объяснениям. Комментариям, разумеется, не историческим которым настанет время, когда забудутся те немногие имена современников, (котор) что упоминает автор, но философским и метафизическим. Ко «Сну Мелампа» Вяч. Иванов сам счел нужным приложить род краткого изъяснения. Это происходит отнюдь не от неясности мысли или неточности, приблизительности выражений, но от насыщенной сжатости того и другого, или же отдаленных [942] скачков, минуя скучную дорогу логической связи, всегда существующей, от образа к образу, к эпитету от эпитета. Поэт не допускает пустых строк, незначущих слов, как бы не опуская [943] ни на минуту поводьев, не давая отдыха вниманию и образно-мыслительной способности слушателя. Подчас это, конечно, может и утомлять, и мы не представляем себе даму в вагоне или вернувшуюся после бала домой, которая бы стала перелистывать, мечтая и вздыхая, том Вяч. Иванова, так же как мы уверены, что ни одно стихотворение объемистого волюма не может пройти незамеченным «в одно ухо войти, в другое выйти»; каждое, пленив, ослепив, рассердив, возмутив — заставит к себе вернуться, вникнуть, понять, принять или отвергнуть, но не забыть. Конечно, это отчасти и работа, не только наслажденье, но иному, с чувством пробренчавшему «Lieder ohne worte», может показаться непосильным трудом слушать фуги Баха. Притом «поэтический» язык Вяч. Иванова, может быть, более, чем у кого иного разнится от литературной речи (наименее поэтической) и слишком русский [944] для некоторых петербургских ушей, так что ленивому читателю симулировать непонятливость очень удобно, мы же утверждаем, что «слова» Вяч.Иванова всегда понятны и в пьесах чисто лирических (как весь отдел «Повечерие» [945] , которое — словно подвеска из слез-жемчугов на иконе) достигают высшей простоты (но не пустоты) и прозрачности. Стремление к полноте и насыщенности иногда заставляет поэта брать образы из разных эпох в одном и том же произведении, в чем скорее можно видеть непосредственность, нежели [946] надуманность. Притом нам кажется, что некоторые образы настолько стали символами, что потеряли связь с эпохою, их породившей. Границы же между общеизвестными и претенциозно археологическими упоминаниями так неустойчивы, что руководствоваться тут можно лишь вкусом и художественным тактом. Неоднократно указывалось просто на неудобочитаемость многих строчек Вяч. Иванова, причем упускается из виду, что всякое стихотворение, как предназначенное для слуха, а не для глаза, требует своего темпа, своих пауз, своих синкоп, Едва ли меркою благозвучности можно считать прием чтения скороговоркою любого стихотворения и тогда, конечно, такие строки, как
Стелетнедругукассандра Рокасетьимрежикаредва ли будут ласкать ухо, но лишь коснется их теми, паузы и т.п., как всякое косноязычие пропадает:
Стелет недругу V Кассандра V Рока V сеть V и мрежи V кар.Хотя нужно сказать, что известная невнятность слов, известное усилие и напряжение чувствуется именно в наиболее значительных и устремительных вещах. Не то, чтобы язык поэта делался менее блестящ, вразумителен и полон, но волны, клубы какой-то чрезмерной насыщенности заволакивают ясные контуры. И думаешь, что прекрасно и точно сказано о глубоком, но что таимое под этим настолько близко и глубоко, что почти не поддается людской речи. И кажется, что
Еще окрылиться робело Души несказанное слово,— А юным очам голубела Радость покрова. И долго незримого храма Дымилось явленное чудо, И застила синь фимиама Блеск изумруда. («Покров»).А очи и дух Вяч. Иванова всегда юны, несмотря на мудрость, оттого восторг, пыл и несомненный темперамент. Не отроческой, а зрелой юности. Где мужественность определенна, невзирая на нежность, порывистость и остановки тишины:
Сердце, стань! Сердце, стань!Вяч. Иванов часто делает себя лунным, открывая свои глаза прозрению, гаданию, ночи, но состав его более солнечный и мужественный, неудержимо влечет его на предопределенный путь и туманы более похожи на пелену, которой кипучая кровь застилает глаза порою, на «синь фимиама» которая застит блеск изумруда, нежели на «лунный ладан», в котором любо купаться А. Блоку. Поэзия Вяч. Иванова — звук труб и флейт, шум крыльев, бег белых коней, которые станут [947] с нежным ржанием только в час жертвенной тишины.
Говорить ли нам о технике? пусть другие это сделают со спокойным духом, мы же напомним, что техника стиха, общих и частичных форм, теперь имеет лишь двух мастеров: Валерия Брюсова и Вяч. Иванова.
М. Кузмин» [948] .
937
В печатном тексте (Труды и дни. 1912. № 1. С. 49) — «являющая собою».
938
В печатном тексте — «поддерживается она».
939
Написано неясно и, возможно, читается «достигнутой».
940
В печатном тексте — «материала».
941
Первоначально — «что лирика — не только любовна».
942
В печатном тексте — «отдельных».
943
В печатном тексте — «отпуская».
944
В печатном тексте — «русской».
945
В печатном тексте — «Повечерия».
946
В печатном тексте — «чем».
947
В печатном тексте — «стонут».
948
РГБ. Ф. 190. Карт. 47. Ед. хр. 7. Весь абзац после типографской линейки в печатном тексте отброшен. Комментирование данной рецензии, как и приводимого далее «Письма в редакцию», не входит в задачи нашей статьи.
История данной рецензии теснейшим образом связана с процессами, происходившими в русском символизме (ассоциировавшемся с искусством вообще) в начале 1910-х годов. После серьезного кризиса, означенного известной полемикой 1910 года, дальнейшее развитие символизма должно было быть связано с какими-то печатными органами, позволявшими авторам не только демонстрировать свои новые художественные произведения (что могло быть сделано и во внепартийных органах), но и печатать теоретические и собственно критические статьи. Именно таким журналом долженствовал стать «двухмесячник издательства «Мусагет»» «Труды и дни». Первоначально он замышлялся как печатный орган прежде всего трех поэтов — Блока, Андрея Белого и Вяч. Иванова, а также, до некоторой степени, его издателя и человека, добывавшего деньги на содержание всего «Мусагета» — Э.К. Метнера [949] . Однако во время своего пребывания на «башне» Вяч. Иванова в январе 1912 г. Андрей Белый счел необходимым привлечь к участию в журнале ряд людей, способных не просто расширить круг вкладчиков, но — ив первую очередь — создать картину серьезных теоретических исканий не только трех (или четырех) основателей журнала, но и ряда других сотрудников. Об этом своем намерении он сообщал Э.К. Метнеру 30 января: «Говорил со многими по поводу журнала; намечаются желающие сотрудничать. Профессор Аничков постарается написать нам для нас (скоро); на днях веду разговор с Сюннербергом; Кузмин пишет о «Cor ardens». Блок пишет статью» [950] . Как нетрудно заметить, в первом номере «Трудов и дней» из всего предположенного материала была напечатана лишь одна рецензия Кузмина [951] .
949
См.: Лавров А.В. «Труды и дни» // Русская литература и журналистика начала XX века, 1905—1917: Буржуазно-либеральные и модернистские издания, М., 1984; Из переписки Александра Блока с Вяч. Ивановым / Публ. Н.В. Котрелева // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1982. Т. 41, № 2.
950
Блок в неизданной переписке и дневниках современников // ЛН. Т. 92, кн. 3, С. 391. Цитата сверена с оригиналом: РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 52. Л. 1 об. О соображениях, заставивших Белого взглянуть на планы первого номера по-другому, см. его письма к Метнеру из Петербурга от начала февраля 1912 г. (РГБ. Ф. 167, Карт. 2. Ед. хр. 53 и 55; на первом стоит помета Метнера «2/Н»), а также письмо Вяч. Иванова к Метнеру и Белому от 3 февраля 1912 (Там же. Карт. 14. Ед. хр. 10. Л. 1—6).
951
Е.В. Аничков для «Трудов и дней» не написал ничего; К.А. Сюннерберг написал статью «Искусство — вожатый» лишь к началу марта 1912 г. (напечатана в № 3); статья Блока — вероятно, «От Ибсена к Стриндбергу» (Труды и дни. 1912. № 2). Помимо этого, плодом присутствия Белого в Петербурге явилось появление в первом номере статьи В. Пяста «Нечто о каноне» (См.: ЛН. Т. 92, кн. 3. С. 397).
Однако в ходе редакционной работы над номером заключительный пассаж рецензии был элиминирован. Узнав об этом, 29 марта 1912 г. Вяч. Иванов, бывший не только одним из ближайших сотрудников журнала, но и хозяином той квартиры, где жил Кузмин, и его близким другом, написал Метнеру письмо: «Дорогой Эмилий Карлович, мне весьма досадно и в то же время стыдно перед Кузминым за необъяснимую ампутацию, которой подверглась — и к моему лично ущербу — его статья... К тому же ему не выслан [952] журнал, и он чувствует себя — не обиженным, а униженным. Sic!» [953] .
952
Слово написано неясно. Возможно, оно должно читаться «выс<ы>лается».
953
РГБ. Ф. 167. Карт. 14. Ед. хр. 10. Л. 11 об. См. также: В.И. Иванов и Э.К. Метнер. Переписка из двух миров / Публ. В. Сапова // ВЛ. 1994. Вып. II. С. 333. Данная публикация изобилует неверными прочтениями и пропусками существенных для наших целей материалов.
Оригинал ответного письма Метнера нам неизвестен, однако сохранился черновик, который вполне отчетливо показывает, какими аргументами пользовался автор: «Ампутация Кузьминской <так!> статьи вполне понятна: 1) ни я, ни Бугаев (ни другие в Мусагете) с заключением статьи согласиться никоим образом не в состоянии: 2) Бугаев даже обиделся (мне это передавали; сам он мне этого не говорил); 3) Куриозно утверждать подобное [954] и затем на след<ующей> странице помещать редакционное объявление об юбилее такого великого мастера как Бальмонт (которого я лично вовсе не поклонник [955] ). И совсем эта ампутация не к Вашему ущербу; наоборот; ибо и так статья Пяста [956] + статья Кузмина заставила (ины) злые языки говорить о рекламировании В. Иванова в I № Трудов и Дней, на что я ответил конечно, что если Мусагет посвятил книгу Бальмонту, Брюсову, Белому [957] , то почему ему (даже если признать, что мы «рекламируем») не уделить часть книжки журнала поэту и теоретику не меньшего калибра, нежели те трое...» [958]
954
Т.е. называть Брюсова и Иванова единственными мастерами формы в современной поэзии.
955
Непосредственно после окончания рецензии Кузмина следовало помещенное посередине чистой журнальной полосы объявление: «11 марта 1912 г. — день чествования двадцатипятилетней литературной деятельности Константина Бальмонта. Редакция» (Труды и дни. 1912. № 1. С. 52).
956
См. Пяст Вл. Нечто о каноне // Труды и дни. 1912. № 1.
957
Имеется в виду книга: Эллис. Русские символисты: Константин Бальмонт, Валерий Брюсов, Андрей Белый. М.: Мусагет, 1910.
958
РГБ. Ф. 167. Карт. 24. Ед. хр. 11. Л. 1 — 1 об. Отметим, что в публикацию В. Сапова это письмо по непонятным причинам не попало.