Чтение онлайн

Общая тема этих стихотворений — смерть уроженки Юга где-то на Севере, предсказанная протагонистом стихотворения, который обладает способностью предсказывать будущее, в том числе и своей любовницы:

Сюжет всего цикла выстраивается едва намеченным пунктиром, однако мы, как кажется, обладаем возможностью его восстановить.

Дело в том, что у довольно популярного в свое время, а ныне совершенно забытого французского писателя Жюля Клареси (1840—1913) есть рассказ «Креолка Кора», который, судя по всему, является прямым подтекстом брюсовского цикла.

Его героиня, креолка (постоянно именуемая в русском переводе «маленькая Кора»), уроженка островов Согласия, встречает на своей родине поручика французской морской пехоты и сопровождает его в различных приключениях и битвах. Он возвращается во Францию, покидая ее, и тогда она через Марсель отправляется в Париж, где пробует отыскать возлюбленного, но терпит неудачу. Чтобы заработать на существование, она становится танцовщицей, потом натурщицей (в это время ее и встречает повествователь), но, чувствуя себя больной, обращается с письмом в министерство, надеясь, что ее за казенный счет отправят на родину. Однако добиться этого ей не удается, и она умирает от чахотки, чем рассказ и завершается.

Отсюда ясными становятся все основные символы брюсовского цикла. Смерть, картина (рассказ начинается сценой, когда Кора позирует художнику), иная религия (у Брюсова это конкретизируется в мусульманстве), потаенная любовь, север и снег, — все это не противоречит сюжету «Креолки Коры». И вместе с тем существует одно обстоятельство, которое, будучи не слишком заметным, заставляет внимательного читателя воспринять цикл как намек на переживания из разряда таимых поэтом.

Тема предсказания смерти и его осуществления, конкретизируемая в гороскопе первого стихотворения и астрологических способностях протагониста второго, должна, по всей видимости, читаться в контексте увлечения Брюсова спиритизмом и иными паранормальными явлениями, характерными для него в 1890-е годы. Об этом свидетельствует то, что перевод данного рассказа Ж. Клареси был опубликован в спиритическом журнале «Ребус» (1896. № 39). Вряд ли Брюсов узнал его именно по этой публикации, однако само совпадение не может не привлечь внимания. Брюсов был усердным читателем, а несколько позже, в начале 1900-х годов — и автором «Ребуса», потому даже кажущиеся случайными пересечения могут восприниматься как в конечном итоге закономерные. Существенно при этом, что хотя стихотворения и датируются ноябрем 1895 года, в цикл были собраны лишь при подготовке «Полного собрания сочинений», что может свидетельствовать о переосмыслении всего контекста восприятия французского рассказа в творчестве русского поэта.

Нельзя сказать, чтобы перепечатываемые в приложении две статьи — Андрея Белого и Н. Русова — были вовсе неизвестны. По крайней мере один исследователь в своих работах, одна из которых популярна среди историков, а другая опубликована в весьма престижном и широко читаемом историко-филологическом издании упоминает их (хотя первую — и с ошибкой в заглавии) и отчасти разъясняет историю их появления. Однако ни в библиографии Белого [882] , ни в работах о нем его статья не зафиксирована, хотя ее место в творческой судьбе поэта немаловажно.

Натолкнуться на эти статьи удалось совершенно случайно: в ходе работы над статьей о Н.Н. Русове для биографического словаря «Русские писатели», резонно было перечитать почти не учтенные исследователями письма Русова к Э.Ф. Голлербаху, где в письме от 3 августа 1925 года и содержится беглое упоминание: «В Харбине, в № 3/4 журнала «Вестник Маньчжурии» появилась моя большая статья «Живая смерть» (национальный смысл окт<ябрьской> революции). Журнал под редакцией Н.В.Устрялова» [883] .

При просмотре этого журнала, практически неизвестного даже специалистам, следом за статьей Русова, действительно там напечатанной, обнаружилась и статья Белого, которая первоначально представилась воспроизведением какого-либо из текстов, известных по московской «России», где Белый охотно сотрудничал после возвращения из Германии [884] . Однако сверка показала, что перепечатываемая статья с публиковавшимися в «России» никак не связана и в поле зрения литературоведов не попала вообще.

Естественно, поиски начались прежде всего с первоисточника сведений.

Имя И.Н. Русова нередко встречается в биографии Белого. Поскольку о нем известно крайне мало, позволим себе сказать несколько слов о том существенном, что удалось отыскать по ходу работы. Основным источником сведений о Русове остается его большое автобиографическое письмо к Э.Ф. Голлербаху, наиболее значительную часть которого мы и приведем: «Родился я 27 декабря 1883 г. (по старому счету) в г. Серпухове, Моск<овской> губ. <...> Дед мой, по отцу, родился незаконным сыном у князя Урусова (костромского), за что и получил укороченную фамилию своего родителя. <...> Отец мой, умерший в позапрошлом году, был незаурядной личностью в том смысле, что провел бурную молодость, увлекался разными «движениями», в том числе славянским во время русско-турецкой войны. Но под старость он сдал, опустился, много пил до белой горячки и т.д. Мать моя из крестьянок Тульской губ., но получила среднее образование в Николаевской женской гимназии. Нашим первоначальным воспитанием и образованием занималась, собственно, она одна... В детстве учил меня и сестер фр<анцузскому> яз<ыку> наш сосед по улице, в свое время известный опростившийся князь В.В. Вяземский, о котором писал Меньшиков (Серпуховский циник). 8 лет я поступил в Серпух<овскую> прогимназию, которую окончил довольно успешно, а для продолжения образования был отправлен в Москву и попал в 5 гимн<азию>, сугубо классическую, под водительством директора А.В.Адольфа, переводчика Ювенала и составителя популярной лат<инской> грамматики <...> Рукописные журналы я выпускал еще в Серпух<ове>, в четвертом классе, где помещал свои рисунки, истор<ические> романы и стихи. Стихов я писал до 20 лет очень много, и с тех пор как рукой сняло (не смогу связать двух самых простых рифм). В Московской гимн<азии> я уже издавал, при помощи сотрудников одноклассников, целые период<ические> сборники. В гимназии же я впервые познакомился и увлекся славянофилами, Страховым и др. — с тех пор болезнь эта у меня не проходила. Гимназию я окончил с грехом пополам, просидевши в седьмом классе два года. 17 лет, в 1901 г., я подал прошение в Моск<овский> Унив<ерситет> на истор<ико>-фил<ологический> факультет, в эпоху Ключевского, С. Трубецкого, Вс. Миллера, Лопатина, Герье и др. Тогда были основаны студ<енческие> общества: Истор<ико>-фил<ологическое> и Общ<ество> искусств. В обоих я принимал близкое участие своими рефератами: о В.К. Тредьяковском, Надсоне, Жемчужникове, символизме, там же я читал о нищем искусстве в первоначальном наброске (тогда, помню, на моем реферате выступали А. Белый и Бурнакин). В те же годы я частенько ораторствовал в Соловьевском Рел<игиозно>-Фил<ософском> Общ<естве> при Булгакове и Свенцицком, а также в Лит<ературно> Худ<ожественном> Кружке (помню яркое заседание на докладе Вяч. Иванова с моей речью, на которую он рассердился и хотел уходить из зала, и с обмороком А. Белого после слов Бурнакина). В 1908 г. я ездил в Ясную Поляну и лично вручил Л. Толстому адрес Московского Студенчества. В первую революцию я заразился еще анархизмом и устраивал в универс<итете> многолюдные диспуты с социалистами. Социал-демократизм мне всегда был органически противен. В печати появился первый раз в октябре 1905 г в газ. Вечерняя Почта, стихотворение в 10 строчек, революционно-интимного свойства «В последний раз». Начиная с осени 1907 г. я начал сотрудничать в московской газете «Вечерняя заря» в качестве литер<атурного> и театр<ального> критика. Стал театральным завсегдатаем. Писал, между прочим, о Коммиссарж<евской> и Мейерхольде, о пьесах Блока. В том же 1907 г. поместил статью в журнале «Перевал», № 10 «Андрей Белый и социал-демократия», которая вызвала отповедь марксиста Н. Валентинова в газете «Час», № 28. В 1908 г. издал альманах «Корона» со своим рассказом «Мистик». С 1907 по 1910 г. несколько раз наездами бывал за границей. В 1910 г. написал два открытых письма к С.Ф. Шарапову, который поместил их в своем журнале «Свидетель» со своими обширными ответами <...> В 1910 г. выпустил книгу об иску<сстве>, а с 1911 года начинают выходить мои романы. В газетах печатался редко. В 1915 г. вновь поступил в университет, на тот же факультет. Сдал госуд<арственные> экзамены осенью 1916 г. Кандидатское соч<инение> об Аполлоне Григорьеве. 1 декабря 1916 г. надел погоны юнкера Александровского военного училища. 1 апр<еля> 1917 г. был произведен в прапорщики. До октябрьской рев<оюции> служил офицером в Москве. После октября ездил по России от Пура. Был два раза в Екатеринбурге, где просидел два месяца в красной тюрьме, был в Смоленске, Могилеве, Архангельске. В 1918 г. писал в газете Жизнь и Анархия. Издавал понедельн<ичную> газету Вертоград... Умру архиереем» [885] .

К этому тексту имеет смысл сделать некоторые пояснения фактического порядка. По справке В.В. Александровой, Русов учился в университете с 1902 по 1906 г., потом был отчислен за невзнос платы и восстановился в 1914 г., а университет действительно окончил в 1916 г. С делами же студенческих обществ познакомиться не удалось, ибо они находятся в реставрации. Деятельность его в газете «Вечерняя заря» действительно весьма любопытна, и вряд ли случайно Блок, прочитав статью «Поэзия А. Блока» [886] , написал Русову письмо с такими словами: «Ваша статья о «Снежной маске» — одна из самых нужных для меня статей обо мне. С такой критикой, как Ваша, очень хочу и считаю необходимым сообразоваться» [887] . Довольно многочисленные сведения об издании альманаха «Корона» собраны публикаторами писем Н.Е. Пояркова к Блоку Т.М. Хромовой и Н.В. Котрелевым [888] . Упоминаемая здесь книга «О нищем, безумном и боговдохновенном искусстве» вызвала существенную полемику в печати. Газеты «Вертоград» (орган крестьянского союза «Освобождение земли»), которую Русов «издавал», вышло в 1918 г. всего 4 номера, и редактором ее значился В.Г. Советов.

Последующая биография Русова известна с большими провалами и более или менее традиционна: попытки печататься (более удачные в начале и середине двадцатых годов), сотрудничество в специальной профессиональной печати — кооперативной или по бумагоделательной промышленности, по крайней мере два (не считая екатеринбургского) ареста [889] , увольнение после чистки со службы по первой категории за былую неприязнь к социал-демократам, сочинение длиннейшей поэмы «Ярый год» о революции 1905 года, которую он пробовал всеми способами пробить в печать (посылал Луначарскому, пытался устроить через историко-революционную секцию при только что образовавшемся союзе писателей, устраивал вечера с ее чтением), но все было бесполезно. В союз писателей Русова не приняли, ни стихи, ни пьесы (отчасти сохранившиеся в архивах) не печатали, и следов его после марта 1942 года отыскать пока что не удалось.

Если можно позволить себе догадки о психологическом типе человека, о котором известно столь мало, то его можно было бы определить как беззаветного энтузиаста всяческих новых течений в литературе и философии, где привлекает прежде всего не внутренняя сущность, а некая эмоциональная аура, провоцирующая мало обоснованные восторги.

С Андреем Белым Русов сталкивался неоднократно. По воспоминаниям Белого, уже в 1907 г. он выступал в студенческом Обществе деятелей литературы, которым Русов руководил [890] , а к январю 1909 г. относится и тот эпизод, который описан в письме Русова. Правда, для Белого он выглядел несколько иным [891] .

Побывав на похоронах Белого, Русов так сообщил об этом своему эпистолярному конфиденту: «Видел в гробу Андрея Белого. Лицо девяностолетнего сморщенного старичка. Думается, что он в пределе земном уже совершил все земное» [892] .

Кажется, Русов не догадывался, что и сам он также совершил все сколько-нибудь существенное для русской культуры, что мог.

Но в середине двадцатых годов он был еще чрезвычайно активен и писал прозу и статьи, посвященные различным московским религиозным и идеологическим течениям, отчетливо смыкаясь со сменовеховцами [893] . И здесь начинается уже непосредственная история статьи Белого, насколько ее удается проследить.