Чтение онлайн

В один из прекрасных летних дней, во второй половине дня 1994 года из дорогого отеля «Националь», из окон которого виден Кремль, через стеклянную вращающуюся дверь на улицу Горького — Тверскую — «Бродвей» — вышел иностранного вида человек, по виду принадлежащий к миру искусства. Голова его была седа, и волосы были аккуратно собраны на затылке в косичку.

Одет он был в дорогой костюм темно-синего цвета, на ногах — модные изящные ботинки. На руке — золотой «Ролекс», подарок сына на 60-летие. Невысокий, хорошего спортивного телосложения, он выглядел моложе своих лет. В кармане пиджака лежал бумажник, в котором были десять купюр достоинством в 500 немецких марок. В отеле он разменял одну из них на рубли и получил толстую пачку денег — примерно 1,5 миллиона: ничего не поделаешь — инфляция! Человек, видимо, очень хорошо знал эту улицу. И это была правда. Он уехал из Москвы в эмиграцию, с женой и сыном 13 лет. С тех пор прошло долгих 18 лет, и его неудержимо влекло желание снова посетить родной город, в котором он прожил до сорока двух лет, пока не уехал, чтобы снова окунуться в юные годы. Память, сладкая и горькая до слез, заставила его это сделать. Выйдя из отеля, он повернул налево и пошел вверх по левой стороне улицы по направлению к площади Пушкина. Память, щемящая сердце и толкающая кровь в виски, не давала покоя. Он с удивлением смотрел по сторонам и не узнавал родные места. По улице, дымя плохими моторами, шли потоком автомобили советского производства, производя очень большой шум, почти предельный для слуха.

Батюшки мои, а это что такое?

По всей длине чудесной улицы больше нет стройных тридцатилетних лип, обрамленных чудесными чугунными решетками. Деревья срублены, а остатки сломанных решеток валяются на земле вместе с другим мусором — грязным тряпьем и обрывками бумаги. Ладно, вырубленные липы и бардак.

А это что за новое явление?

По всей улице стоят сотни кое-как сляпанных ларьков, внутри которых мелькают хитрые лица продавцов. Это же не Москва, это — Каир или какая-нибудь африканская столица. Они заполнены поддельными сигаретами, поддельным вином самого худшего качества, какими-то фальшивыми музыкальными кассетами и прочим хламом. По всей улице стоят грязные автобусы с надписью «Обмен валюты». В них сидят охранники с автоматами и кассиры, которые с ловкостью фокусника принимают драгоценную валюту, обменивая ее на ничего не стоящие рубли. В основном, эта валюта приходит от иностранцев. Москвичам же, как и другим гражданам, населяющим огромную страну, иметь валюту иностранных государств категорически запрещено. Валюта теперь называется «УЕ», то есть условная единица. Нищета, нищета вылезает отовсюду. Между ларьками стоят пожилые люди, в основном, бабушки. Они достали где-то пустые ящики из-под продуктов, расстелили на них мятые газеты и разложили пучки зелени, несколько картошек и грибы. Там же стоит множество людей, которые держат в руках ношеные вещи, которые редко у них покупают. Старушка вертит в руках пару кусков мяса, давно обветренного, и перекладывает их с места на место. И никто не знает, что это за мясо. Может, собачатина, может, это кошачье мясо — этого ты не узнаешь, слава Богу. Если тебе повезет, то ты купишь козлятину. Между ними крутятся и вертятся таджики, узбеки и прочие приезжие. Наш незнакомец подходит к телеграфу. Раньше, во времена его юности, вход в Телеграф представлял собой очень веселое зрелище. Там толпились молодые грузины в огромных кепках, и их красивая речь разносилась далеко. Эти кепки были знамениты тем, что имели огромный козырек, который москвичи называли «аэродром».

Нет этой живой кавказской публики. Тоска и грусть.

Вот огромный дом, в котором жил когда-то друг нашего «иностранца» Серов. Он был сыном министра МВД, сталинского сатрапа. Серов «занимал» антикварную книжку в библиотеке отца. Друзья продавали ее на Арбате. А затем покупали бутылочку вина. Или, за неимением таковой книги, собирали пустую тару и сдавали в магазин.

А вот и дом, где жил друг Володя Засядько — сын министра угольной промышленности. Эти дома, отделанные лучшим карельским гранитом, строились во времена детства нашего гостя, когда ему еще было 14–15 лет. Изголодавшие немецкие пленные солдаты строили этот дом с немецкой тщательностью. Подлец Сталин, несмотря на то, что они строили для него такую красоту, не кормил их. Мальчишки, сами полуголодные, приносили им невесть откуда взятую плесневелую корочку хлеба, а они дарили им ножики с цветными ручками из плексигласа.

Особенно они дружили с одним мальчиком, так как он рассказал им, что его папа немец, и зовут его Фердинанд. Еще рассказал, что его убил Сталин. Этот мальчик напоминал пленным родину, и они часто, гладя по белобрысой голове, плакали. Еще на стройке, как ни странно, была чудесная трава, которая росла в изобилии. Ребята называли ее «барашки».

Теперь приезжий человек знает, что это была трава типа «брокколи». Ее крупные семена были тогда очень вкусными и полезными. Вдоль улицы были огромные котлованы, в которых пленные и построили эти чудесные крепкие здания.

А вот и красный Моссовет. Московская мэрия, по сторонам обрамленная красивыми коваными решетками-заборами. Поворот налево, и иностранец стоит перед родным домом, в котором родился. Каждый человек наверняка знает, что рождается в душе, когда после многих лет разлуки он стоит перед домом, в котором родился и который теперь пуст и мертв для него. Долго перед ним не постоишь, так как накипают слезы и душат рыдания. Подожди еще немного, человек, и в твоих ушах раздастся голос покойной мамы: «Сынок, иди кушать». Этот голос вырывает его из стайки играющих мальчишек, и он, прерывая игру, идет домой.

О, если бы прозвучал опять любимый голос. Но этого не случится. Время — все разрушающее время. Седой человек уходит от дома в волнении и опять перед ним главная улица. Поворот налево, и через десять шагов подъезд книжного магазина, с которым связана потерянная огромная любовь. Ведь перед этим он очень страдал из-за потери любимой Седы, и в страшном одиночестве в безысходной дождливой ночи стоял в двадцать три года в 1957 году в этом подъезде. Стоя там, в паре десятков метров от своего родного дома, он вспоминал, как милиционер держал его крепко за руку, чтобы отвести в «обезьянник». И как по трубе змеей сползала девчонка, которая убегала от любвеобильного Джованни — итальянца, приехавшего на фестиваль молодежи.

Внезапно появляется веселое лицо девчонки, которая «делала любовь» с Джованни. Она ждет появления маленького итальянца, о чем и сообщает. И вот в подъезде книжного магазина он вновь переживает чудесный момент, когда из дождливого тумана появилась Галя, к которой у него возникла огромная Любовь — всего за пять часов знакомства. И все его переживания, когда он утром обнаружил ее исчезновение навсегда. Его мысли прерывают немыслимый шум автомобилей и голоса торговок. Город становится непригодным для жизни. Он только пригоден для выживания. В нем по ночам, как рассказывали москвичи, часто раздаются выстрелы из-за каких-то разборок криминальных элементов, которые расплодились во множестве.

А вот через 200 метров, напротив памятника Пушкину — магазин «Армения». В магазин он не входит, слишком больно переступить его порог. Мастерская Коненкова, видимо, закрыта. Окна заклеены газетами. Художник умер — жалко ушедшую великую жизнь. Иностранец пересекает улицу и подходит к памятнику Пушкину. Затем он кладет цветы на постамент, и, чтобы никто не видел, кланяется своему другу, который на протяжении многих лет был своеобразным свидетелем его волнительных свиданий с девушками и явно поощрял его сексуальные приключения.

Теперь иностранец идет по родной улице, медленно двигаясь в обратную сторону, к Красной площади. А вот на углу — киоск, в котором продают газеты и журналы. Когда-то дрожащий от холода десятилетний мальчик-пятьдесят лет тому назад стоял в огромной очереди в пять часов утра для того, чтобы купить десяток пачек папирос «Беломор Канал» и десяток газет на последние деньги. Затем несколько часов он стоял на улице и продавал газеты и папиросы поштучно. Он вспоминает, что покупали эти вещи нищие люди, видимо, жалевшие оборванного дрожащего мальчика — дело происходило перед окончанием войны в 1944 году.

Дом Всероссийского театрального общества. И в голове у седого человека возникает прелестное личико Зои № 4, которую он увел от барабанщика Семена. Услужливая память показывает иностранцу эту девушку почему-то стоящей перед ним в ее женском прекрасном естестве. А вот еще повод для волнения. Рядом с Елисеевским магазином должен быть домик, в котором жил Сема-барабанщик, из постели которого он вытащил такое совершенство. В ушах звучать слова Зоечки: «Мне кажется, я вас полюбила, и что я сейчас должна делать?» Но нет этого домика, и нет больше Зоечки, нет наивной чистоты в отношениях. Лип тоже нет. Может быть, кто-нибудь скажет, что в Берлине на «Унтер ден Линден» после ужасающей прошедшей войны нет лип. Нет, никто не скажет, потому что они есть. А вот в той ужасающей бардачной стране наш знакомый их не видит. Как по весне они шумели над головами гуляющей молодежи, и в летние поры одаривали желтым липовым запахом! И как они ранней весной радовали распускающимися изумрудными почками!

Он идет дальше и входит в «Филипповскую булочную» — кормилицу во время войны и ужасного голода, устроенного Сталиным с 1945 по 1950 годы. Он входит и не видит малыша, сидящего под прилавком и жадно собирающего крошечки хлеба. Если они, к счастью, упадут.

Вот и гостиница, из которой Сталин послал на смерть сотни немцев-коммунистов, в том числе и его отца. Еще десяток шагов, и он на том месте, где в 1956 году Ирочка высказала свои обиды по поводу конфет и цветов, которые иностранец ей не подарил. Опять, как и тогда, перед ним она стоит голая с прелестной родинкой на груди. Несколько шагов к центру, к памятнику Юрию Долгорукому, и пришелец опускает свои глаза вниз, как бы ищет следы, которые могли бы быть вдавлены в асфальт его четырьмя друзьями, стоявшими на этом месте.