Чтение онлайн

Булгаков, человек необычайной работоспособности, углубляется в «Капитал». Ему кажется, что в этой огромной книге эти законы как раз и найдены. И по окончании университета он посвящает себя целиком политэкономии в марксистском плане. Это был легальный марксизм, который не связывал себя с работой в сфере политической оппозиции. Это была научная попытка понять развитие, как говорили марксисты, «экономического базиса» общества.

Булгаков защищает диссертацию, довольно крупную работу «О рынках при капиталистическом производстве», он преподает в коммерческом училище, потом читает лекции в университете. Следующая его диссертация «Капитализм и земледелие» (он уже глубоко проник в марксистскую литературу) стала попыткой разобраться в тех очевидных противоречиях, которые возникли между аграрными проблемами и марксистскими подходами к их решению. И пытаясь доказать правоту марксизма, он все больше и больше убеждался в надуманности, отвлеченности, схематичности его концепций.

Булгаков не был фанатиком политических мифов, он не был «верующим марксистом» (вы понимаете, что я имею в виду) — он был ученым! И когда он последовательно и настойчиво проанализировал все, он понял, что здесь больше мифа, чем подлинной науки. И в процессе этих исканий он начинает обращаться к другой литературе, к проблемам вечности. Он пишет работу «Душевная драма Герцена» — Герцена, который видел идеал в европейском прогрессе, но вдруг понял, что это Молох, который ведет в никуда.

Булгаков пишет небольшую, но глубокую работу «Иван Карамазов как философский тип» и ставит проблему страдания невинных — как может быть эта тайна понята. И вот в этот период (тогда он и едет в Германию) он чувствует, что его зовет кто-то. Мы бы сказали, зовет его детство, зовет его тайна жизни, которая скрылась от него в момент увлечения экономическими теориями.

Я не могу удержаться, чтобы не зачитать вам несколько строк из его дневника, из его воспоминаний. «Мне шел 24–й год, но уже почти десять лет в душе моей подорвана была вера, и после бурных кризисов и сомнений в ней воцарилась религиозная пустота. Душа стала забывать религиозную тревогу, погасала самая возможность сомнений, и от светлого детства оставались лишь поэтические грезы, нежная дымка воспоминаний, всегда готовая растаять. О, как страшен этот сон души. Ведь от него можно не пробудиться за целую жизнь. Одновременно с умственным ростом и научным развитием душа неудержимо и незаметно погружалась в липкую тину самодовольства, самоуважения, пошлости. В ней воцарялись какие-то серые сумерки, по мере того как все потухал свет детства. И тогда неожиданно пришло то… Зазвучали в душе таинственные зовы и ринулась она к ним навстречу…».

В это время он поехал на Кавказ. «Вечерело. Ехали южною степью, овеянные благоуханием медовых трав и сена, озолоченные багрянцем благостного заката. Вдали синели уже ближние Кавказские горы. Впервые видел я их. И, вперяя жадные взоры в открывавшиеся горы, впивая в себя свет и воздух, внимал я откровению природы. Душа давно привыкла с тупою, молчаливою болью в природе видеть лишь мертвую пустыню под покровом красоты, как под обманчивой маской; помимо собственного сознания она не мирилась с природой без Бога. И вдруг в тот час заволновалась, зарадовалась, задрожала душа: а если есть, если не пустыня, не ложь, не маска, не смерть, — но Он, благой и любящий Отец, Его риза, Его любовь… Сердце колотилось под звуки стучавшего поезда, и мы неслись к этому догоравшему золоту и к этим сизым горам…

Но вскоре опять то заговорило, но уже громко, победно, властно. И снова вы, о горы Кавказа! Я зрел ваши льды, сверкающие от моря до моря, ваши снега, алеющие под утренней зарей, в небо вонзались эти пики, и душа моя истаивала от восторга. И то, что на миг лишь блеснуло, чтобы тотчас же погаснуть в тот степной вечер, теперь звучало и пело, сплетаясь в торжественном дивном хорале. Передо мной горел первый день мироздания. Все было ясно, все стало примиренным, исполненным звенящей радости».

Вот такие мгновения глубокого опыта постепенно сломали в его душе те баррикады из мусора, которые сложила материалистическая концепция. И в 1903 г. выходит сборник его статей, который уже называется «От марксизма к идеализму». В нем Булгаков показывает, что кроме экономических, хозяйственных проблем существуют совершенно отличные от них проблемы духовные. И их нельзя пренебрежительно назвать надстройкой, потому что они-то и составляют суть и ядро нашей жизни. И если в этой сфере не происходит глобальных изменений, никакие хозяйственные перемены не могут помочь. Должно быть возрождение духа, без него возрождение социальное и хозяйственное невозможно.

В 1911 г. выходит его книга «Два града». С моей точки зрения, субъективно, это самая лучшая из его довоенных и дореволюционных книг. В ней собраны работы поразительной силы, например, «Карл Маркс как религиозный тип», где Булгаков показывает ту внутреннюю направленность, ту волевую интенцию, тог аффективный, страстный элемент, который был скрыт в психологии основателя марксизма, то, что лишь как бы камуфлировалось наукообразностью, объективностью, диалектическим методом. Он показал страсть этого великого человека, страсть титаническую. Титанизм — это восстание против высших ценностей, когда человек хочет только себя признать Богом.

Там есть замечательная работа о значении духовной личности для культуры, о значении христианства для истории, развития и возрождения культуры. Великолепная работа, которая не утратила своей свежести и сегодня, — о первохристианстве. Она показывает: когда христианство вошло в мир, вошла новая сила — но не экономическая, не политическая, не социальная, а сила Духа. И Булгаков справедливо утверждает, что в сфере духовной культуры изменения происходят внутри, и они часто подчиняют себе окружающий мир, они меняют облик человечества, вокруг них происходят все главные бои.

В работе «Апокалиптика и социализм» Булгаков показывает, что наука не знает концепции светлого будущего. Наука не может достоверно утверждать, что общество и мир развиваются в положительную сторону. Более того, исторический опыт показывает, что человечество без конца вращалось по кругу: от демократии — к тирании, от тирании — к олигархии, потом опять к деспотии, потом опять к демократии. Не было постепенного развития общества от менее справедливого порядка к более справедливому. Тот, кто думает так (нас, кстати, так и учили в детстве, в школах), нисколько не считается с реальными историческими фактами.

Далее. Булгаков показывает, что вера в прогресс, заложенная во всех видах социализма (не только марксистского, а любого), является не наукой, а верой, вероучением. Ибо христианство, в отличие от всех религиозных учений, впервые открывает миру тайну о том, что воля Творца ведет мироздание и венец мироздания, человека, к совершенству, ведет к высшей жизни, к тому, что в Библии называется Царством Божиим. Но это — Откровение, это не экономика, и не политика, и не философия в отвлеченном смысле слова.

Когда вера в прогресс, которая вошла в нашу плоть и кровь, пытается утверждать, что она научна, — это заблуждение, самообман. На самом деле учение о светлом будущем есть светский вариант христианского видения — эсхатологии. Ибо Библия говорит о том, что Бог ведет мир к свету, — наука этого не знает. И социальные утопии, которые возникли со времен Томаса Мора, Кампанеллы, Оуэна, Фурье и других, — невольно, так сказать, контрабандой, утаскивали из христианства идею совершенствования мира и эту идею помещали совсем в другой контекст.