Чтение онлайн

Имеется ли вообще в России на федеральном уровне политика, отличная от той, что описана в главе «Федеральное самоубийство»? Да, был один такой проект, именовавшийся «проектом концепции государственной национальной политики Российской Федерации на Северном Кавказе». Его духовный отец — министр по делам национальностей Рамазан Абдулатипов, в прошлом один из лидеров мятежного Верховного Совета (который затем удалось приручить). Но этот проект раскритиковали в пух и в прах. Между тем характерно, что, несмотря на огромную чеченскую пробоину в корпусе Федерации и другие явные в нем дефекты, о которых здесь говорилось, Федеральное Собрание (Дума и Совет Федерации) не посвятило ни одного заседания этой проблеме. В такого рода политическом вакууме позиции, занимаемые московским истеблишментом, отличаются полным отсутствием единства. Григорий Явлинский вообще предложил отгородиться от Чечни самой настоящей государственной границей с тем, чтобы хотя бы попытаться заткнуть эту бездонную бочку, куда в огромных количествах утекают российские деньги и откуда поступают наркотики, грязная валюта и товары самого сомнительного происхождения и качества. Многие, однако, полагают, что подобные меры не столько покончат со всякими территориальными претензиями Москвы, сколько будут интерпретированы как недружественный акт но отношению ко всем северокавказским народностям. Нельзя также забывать о том, что Чечня многим (в том числе и в Москве) дает возможность нагреть руки. Коммунисты стоят за жесткие меры со стороны центра, но отдают себе отчет в том, что это (как и идея Юрия Лужкова вооружить казаков) приведет к новой войне, — поэтому ограничиваются пропагандой. Праворадикальные наследники Бурбулиса и Шахрая считают, что все образуется благодаря рынку: когда Россия станет богатой и процветающей, Северный Кавказ неизбежно вернется на ее орбиту. А поскольку до этого далеко, они не слишком горюют из-за потери Северного Кавказа, к которому, впрочем, не испытывают никакого интереса.

Вариантов возможного развития событии немного. Если к центробежным тенденциям, действующим извне и изнутри, добавится отсутствие какого-либо им противостояния, то можно быть уверенным, что в цепной реакции распада Северный Кавказ окажется первым звеном. «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет».

Перелом в игре на всемирной шахматной доске произошел дна года назад. Сначала с нее скатилась пешка Таиланда. Шахматные фигуры стремительно превращались в костяшки домино, готовые повалиться одна за другой. Первые волны шока опрокинули Индонезию, Южную Корею, Филиппины, Сингапур, Малайзию и Гонконг. Япония не вылезала из собственных неурядиц. На ногах держался только Китай, быть может, именно благодаря тому, что его еще не захватила полностью глобализация по-американски. 1997 год закончился в панических настроениях: все азиатские валюты находились в свободном падении, а экономическая катастрофа спровоцировала социальные потрясения. Пал режим Сухарто. и экспертам МВФ пришлось бежать из охваченной огнем Джакарты. 17 августа 1998 года происходит другая приснопамятная катастрофа: рушится рубль, а с ним и российская экономика, и сказки об экономическом чуде и ельцинских реформах. Сказки эти пользовались таким успехом, что в них поверили почти все крупнейшие государственные и частные финансовые институты Запада. Осенью Федеральная резервная система США бросает клич о спасении «Long Term Credit Management»: его 6-миллиардный крах грозил взрывом паники на самом Уолл-Стрите. В январе 1999 зараза перекинулась в соседнее полушарие: рухнул бразильский реал. Половина мировой экономики оказалась охвачена бурей, в которой многие экономисты и финансовые эксперты усмотрели «системный кризис». И именно в этой точке следует искать объяснение происходящему. С командного пункта видно много больше, чем с палубы. Экипаж, т. е. простые смертные, многого не замечает. Тем же, кто находился наверху, невозможно было не видеть, что начавшийся кризис не имеет четкого выхода. Быть может, он как-то и разрешится, но неясно, каким образом. И пока что никто, даже обладатели главной валюты мира, не смог ухватиться за нить. выводящую из него.

Образовалась нестандартная ситуация. С одной стороны, происходит глобализация по-американски, сметающая все на своем пути: по-прежнему вертится карусель мировых финансов, по-прежнему растет доллар, раздавив своей мощью все иллюзии относительно новорожденного евро. Индекс Доу-Джонса продолжает стремиться вверх, неумолимо свидетельствуя о том, что в мире остался только один паровоз — Америка. Остальные не поспевают за ней. Япония задыхается. Латинская Америка ковыляет кое-как, новые рынки Азии держатся на плаву (и даже растут) только благодаря невероятной тяге американской экономики. Уровень потребления в США вырос до фантастических, чрезмерных масштабов. а американский средний класс поверил, что можно «разбогатеть во сне», как это и происходило в клинтовские годы. Но в Джакарте и Бангкоке прекрасно понимают: если американский потребитель очнется, если кто-то решит, что деньги стоит не только тратить, но и копить, Азия войдет в пике. Европа продвигается вперед с трудом, не умея приспособиться к новым реалиям. Ей внушает уверенность только то, что она не так тесно привязана к развивающимся рынкам Азии и Латинской Америки и, следовательно, не так подвержена рикошету с этой стороны.

В целом же во всем мире царит атмосфера опасной неуверенности и болезненной нестабильности. Глава Федеральной резервной системы Алан Гринспен — один из тех, кто стоит на капитанском мостике, и авантюристом его не назовешь, — сообщил в мае 1999 года, что «впечатляющий рост» цен на акции на Уолл-Стрите вывел их на уровень, «находящийся для многих за неоправданными пределами» (International Herald Tribune. 1999. 7 мая). Что это? Неожиданное прозрение? Ничего подобного. В декабре 1996 года, когда Доу-Джонс еще парил на отметке 6400, Гринспен уже говорил об «иррациональном росте» рынка (см. там же). А в сентябре 1998 года, сразу после российского краха, он сказал: «Невозможно поверить, что США смогут остаться нетронутым оазисом благосостояния в мире, переживающем нарастающий стресс» (там же).

Итак, Уолл-Стрит все больше напоминает воздушный шар, наполненный горячим воздухом. Алан Гринспен не может себе позволить лишней болтовни. Ему следует быть осторожнее, чем самому папе римскому, когда он выступает с амвона. Скорее всего. каждая запятая из сказанного им была взвешена не один, а сто раз. И если он позволяет себе столь драматичные суждения, нужно оказать ему вес доверие, какого он заслуживает. То обстоятельство, что Уолл-Стрит предпочитает слышать только хорошие новости и не любит призывов к благоразумию, только доказывает замечание Джона Кеннета Гэлбрайта, уверявшего, что на нынешнем глобальном рынке «больше инвесторов, чем ума». Если же взглянуть пошире, то происходящее покажется еще более тревожным. По данным Международного валютного фонда, общие тенденции роста мирового ВВП в последние 30 лет обнаруживают совершенно неожиданную динамику, особенно если посмотреть на них восторженным взглядом глобализаторов. Обратите внимание, мы говорим о тридцатилетии, т. е. о долгосрочных тенденциях, не подверженных мгновенной эйфории или депрессии. Итак, если в 70-е годы средний ежегодный рост мирового ВВП был 4.4 %, то в следующее десятилетие он заметно сокращается — 3.4 %. По расчетам, в 90-e годы странам ОБСЕ повезет, если рост достигнет 3 %. И большая часть этого роста зафиксирована но одному адресу — в США. Да, ВВП растет, но рост этот сокращается. Правда, происходит и «сокращение сокращения», т. е. уменьшение снижается со временем, что естественно: при уменьшении абсолютных численных значений ВВП сокращение его роста не может происходить равномерно, иначе мир был бы уже ввергнут в катастрофу почище, чем в 1929 году. Но если нынешний темп сохранится, то первое десятилетие нового века в любом случае станет трагедией. Тем более, что кризис даст о себе знать задолго до того. как индекс роста остановится на нуле. Иными словами, американская система финансовой и торговой глобализации не только не производит в мире «растущий рост», но и снижает его темпы. Мы имеем дело с двумя взаимоисключающими явлениями: сокращение мирового роста и бурный, безостановочный рост американской экономики, особенно финансового сектора. В то же время возникает совершенно новое явление: разрыв между ростом реальной экономики и финансов. Углубление этого процесса тоже со временем станет опасным. Кое-кто, например Александр Зиновьев, считает, что мы уже вступили в тот этап развития человечества, когда контроль над развитием стал не только возможным, но и тотальным. Но даже если принять это совершенно оруэлловское видение мира, то тотальный контроль со стороны какой-нибудь Всемирной Власти все равно требует принятия решений, мер, корректировок. Они не всегда будут приятными и необязательно приведут к мягкой посадке. Если те, кто стоит на капитанском мостике, увидели все это, что несомненно, то у них не мог не возникнуть вопрос: как объяснить потенциальным избирателям, скажем Альберта Гора. принадлежащим как раз к поколению «Доу-Джонс 10000», что в будущем их ожидает «что-то неприятное»? Что невозможно поддерживать вечно уровень потребления, к которому они привыкли. в котором они выросли? И как объяснить всему остальному миру, когда над ним нависнет кризис, что придется сохранить, более того, упрочить систему неравного распределения мирового богатства в пользу одной пятой человечества и в ущерб четырем пятым? А ведь это будет происходить не в условиях роста, а при постоянном сокращении темпов развития, т. е. не в условиях согласия, а при растущем несогласии!

Интересно, какой тогда будет реакция Лестера Турова, если мы прочтем его слова буквально (см.: La Rcpubblica. 1999. 26 июня) и перефразируем его заявление об «уроке, важном для других, кто мог бы поддаться соблазну и начать подражать такому поведению». Наверное, ему бы это не понравилось, потому что прозвучало бы приблизительно так: «Американцам придется иметь дело с последствиями того факта, что в последнее десятилетие присвоение мирового богатства финансовой системой США пользовалось в Америке широкой поддержкой. Сотни миллионов мужчин, женщин и детей продолжают умирать от голода или жить в постоянном недоедании, в то время как американский средний класс, единственная голосующая — и, следовательно, берущая на себя тяжесть политической ответственности — часть населения, продолжает увеличивать свое ненужное потребление, сжигать больше энергии, чем весь остальной мир, загрязняя таким образом нашу планету. Важно, чтобы простые люди этой страны заплатили на глазах всего мира за такое чудовищно эгоистическое поведение. Период ограничения потребления, доступности услуг и инфраструктуры, отражающегося на простых людях, стариках, детях, станет важным уроком… «Трудно проглотить такое, правда? Тем более, что оно относится не только к американцам, но и к немцам, французам, итальянцам… Кто наберется мужества и произнесет подобное вслух? Это было непросто уже в 1999 году, когда Америка стояла на пьедестале победителя. А как это будет воспринято, когда она начнет откатываться назад или хотя бы замедлит ритм своего развития? Вот почему ей пришлось схватиться за кнут — сейчас, немедленно, не раздумывая ни секунды, избрав в противники Югославию. Именно Югославию: подходящие страна и народ для последней тайной вендетты по отношению к последнему «коммунистическому режиму», сохранившемуся на европейской земле. Отличная площадка для маленького эксперимента-предупреждения, предваряющею неизбежные крупномасштабные сражения, поскольку мир населен цивилизациями, народами и культурами, не приемлющими ни темпы, ни содержание глобализации по-американски. А в Вашингтоне считают — как непреклонный Томас Фридман, как убийственный Краутхаммер, — что смогут вывернуть руки всему остальному миру, сначала поодиночке, а потом и всем вместе. Разве XXI век не окрещен уже «американским веком»? Самое комичное, что даже Европа не сможет последовать по этому пути за США, даже если все руководящие элиты будут убеждены в его правильности (а они не убеждены по очевидным соображениям предвыборного характера). А ведь Европа ближе всех к Америке, она испытывает наибольшее очарование американской моделью, она дальше всех зашла в глобализации по-американски. Здесь необходимо сделать отступление специально для тех европейцев, кто до и во время войны в Югославии рвал на себе одежды в отчаянии от того, что Европейский Союз неспособен к самостоятельным действиям и в выработке собственной стратегии. Многие из них предпочли бы избежать войны, но убедились, что Европа не обладает возможностями для того, чтобы самостоятельно навести порядок в своем дворе. При таком отставании, говорили они, у нас не остается иного выбора, как позволить американцам воевать. Бездействие было бы безнравственным, действовать таким образом — унизительно и вредно. Что можно было сделать? А теперь, когда вопрос уже решен известными методами, те же деятели в припадке неожиданного энтузиазма предлагают создать, наконец, настоящую внешнюю и оборонную политику для Европы. Молодцы! С Соланой в качестве европейского министра иностранных дел мы можем быть уверены, что Европа сделает громадный шаг к самостоятельности.

Я предложил бы просто констатировать, что Европа не одна — их минимум две. Существует Европа, все еще мыслящая и действующая в интересах составляющих ее государств, их суверенитета, их истории. Ее без излишней иронии можно назвать «Европой наций». (Разве не парадокс, что именно «Европа наций» борется за настоящее объединение?) И существует вторая Европа, полностью захваченная глобальными процессами и рассуждающая исключительно глобальными категориями. Эта ставшая могущественной вторая Европа — назовем ее «глобальной» — оплетена сетью крупных транснациональных компаний и инвестиционных банков, ежедневно передвигающих капиталы, во много раз превосходящие годовой ВВП некоторых европейских государств. Такую Европу не интересует «европейский ответ» на глобализацию по-американски. Он ей не нужен. Вернее, он мог бы ее заинтересовать, но только при определенных обстоятельствах, не автоматически. Не факт, что такие условия наступят.

Иными словами, слабость «Европы наций» — не что иное, как слабость демократических институтов, «политико-институциональных систем, оставшихся в прошлом относительно экономической и финансовой систем, либерализованных вплоть до слияния их в единую глобальную сеть» (Реканатези A.// La Slampa. 1999. 1 марта). Вот почему «европейский ответ» так и не прозвучал. Его просто не могло быть. Благодаря своим размерам, своей динамичности, силе, черпаемой в собственной истории, и многим другим факторам США могут позволить себе проводить «национальную» политику, в то время как в Европе осталась только одна страна, которая смогла бы делать это в одиночку, — Германия. Остальные, включая Великобританию и Францию, что бы они сами ни думали по этому поводу, уже стали придатками глобализации по-американски. Чтобы выйти из-под ее влияния, они должны объединиться. Но чтобы объединиться, они должны возобладать над центрами европейского экономического влияния, рассуждающими не столько в категориях Европы, сколько Уолл-Стрита. А поскольку, говоря Уолл-Стрит, мы подразумеваем — Америка, выводы очевидны.

В этих условиях перспектива ликвидировать ООН и все остальные органы, амортизировавшие до сегодняшнего дня противоречия в мире, и принять альтернативу «семерки» как всемирной Директории (плюс российский каменный гость), вооруженной мечом НАТО, — значит закрепить за Европой роль американского придатка (это касается и «Европы наций»). И тем не менее все говорит о том, что, когда «кольцо сожмется», даже западноевропейские народы откажутся принять великолепную гибкость американцев, позволившую им — как нам продолжают вдалбливать в головы — удерживать безработицу в пределах 5 %, в то время как мы, европейцы, никак не сдвинемся со страшной отметки в 12 %. Но если перепроверить данные, то выяснится, что безработица в Америке, считая не полностью занятых и низкооплачиваемых, достигает тех же 12 % и что «только за 1977–1990 годы средние доходы наиболее бедных семей в реальном выражении снизились на 7 %. В то же время средние показатели оплаты руководителей американских компаний выросли на 220 %» (Lafay G. Capire la globalizzarione. Bologna: II Mulino, 1998. P. 87). Одновременно выясняется, что в Америке почти четверть работающих получают зарплату ниже официального порога бедности: заработки людей с высшим образованием сократились «за последние 15 лет на 24 %: вce работающие в целом получают сегодня в среднем на 6 % меньше, чем до взрыва глобального рынка, т. е. 15 лет назад, зато средние заработки политико-финансовых руководителей уже в I87 раз превышают среднюю зарплату простого труженика. И кому нужна такая «гибкость»? Пожалуйста, если кому-то нравится, пусть берут, но я убежден, что сторонников такой системы — меньшинство. Если Вашингтону удастся объединить под своими знаменами весь «золотой миллиард», откроется новая, полная противоречий эпоха в отношениях с остальными «четырьмя пятыми» населения планеты. А «четыре пятых» вскоре превратятся в «пять шестых». Очевидно, что остальной мир — если только не относиться к нему, как к множеству Югославий, — не сможет принять логику «золотого миллиарда», чуждую ему, почти незнакомую логику, к которой он так или иначе не сможет приспособиться. Если только не принудить его силой. Этот вариант нельзя исключать, но такое развитие событий только увеличивает тревогу за будущее. В один прекрасный день «Большой Брат» позовет нас умирать уже не за Приштину, а за иллюзорную попытку гарантировать три автомобиля каждой семье избирателей Альберта Гора, которые. как мы уже говорили, единственные, кто ходит голосовать и чей состав совпадает с теми, кто «разбогател во сне» при Билле Клинтоне. «Европа наций» не осознала наступления нового времени и оказалась в него втянута, как ягненок на бойню. Она даже не упирается, потому что не понимает, куда ее ведут. «Европа наций» не догадалась, что демонстрация силы предназначалась не только Милошевичу, но и ей — никаких лишних иллюзий, несмотря на новорожденный и уже полный претензий евро. А ведь ее предупреждали: «Представьте, какие неприятности начнутся с созданием единой европейской валюты, первого серьезного противника доллара с той поры, как фунт стерлингов был изгнан со своего трона после первой мировой войны. Вашингтон больше не сможет позволять доллару плавать, в то время как все остальные валюты будут измеряться относительно него. Европейская валюта станет конкурентом в накоплении резервов. А это означает, что американские долги больше не будут автоматически финансироваться остальными странами» (Pfaff W. Глобальный проект Клинтона: помпезный и ненужный// International Herald Tribune. 1997. 29 мая). И снова вспоминаются сухие фразы Бжезинского: «Если союзнические европейские государства будут по-прежнему сильно зависеть от американского покровительства, любая экспансия европейской политической власти автоматически будет означать экспансию влияния США», а «большая Европа расширит радиус американского влияния, не создавая при этом Европу. политически интегрированную до такой степени, чтобы бросить вызов США в вопросах геополитики» (Foreign Affairs. 1997. № 5. С. 53).

А поскольку с кончиной СССР союзники могут утратить потребность в покровительстве и зависимости, необходимо намеренно подпитывать это чувство, грозя несуществующими опасностями и организуя искусственные войны. Разве это не является исчерпывающим объяснением всего случившегося? Кто-то может объяснить его иначе? Впрочем, некоторые сильные и лишенные предрассудков умы заранее поняли, что происходит, и поведали об этом с необходимой откровенностью. Когда пророчествуешь, можно быть искренним.

Врать приходится потом, когда на тебя обрушиваются факты. Кнут — вот что понадобится, когда дела пойдут хуже, чем сейчас. Эту мысль великолепно выразил Томас Фридман: «Невидимая рука глобального рынка не сможет действовать без невидимого кнута. Именно он делает мир безопасным, позволяя технологиям Кремниевой долины расцветать. Этот кнут называется армия, авиация, флот и морская пехота США (которым время от времени помогают глобальные институты вроде ООН и МВФ)» (International Herald Tribune. 1998. 20 апреля). Разве не великолепное описание всего, что произошло на наших глазах в последние месяцы?