Чтение онлайн

Пункты в) и г) бессмысленны, т. к. даже не обусловлены и этими странными сроками исполнения: они вообще стоят отстраненным особняком к предыдущему тексту, как фрагмент другого документа.

И эти несусветные гражданские ляпсусы допускают в документе громадной государственной важности 3 выдающихся исторических деятеля, в том числе 2 профессиональных военных?

Во всей директиве только 1 и 2 пункт – преамбула – вполне возможны, и, кстати, в их рамках действует К. Мерецков, объезжая округа.

Пункт же 3-й, это набор истерических выкриков, заклинаний, даже без уверенности, что их выполнят; поэтому не зафиксированы сроки, оставлены лазейки и для авторов – вроде бы приказали, и для исполнителей – не указаны сроки исполнения, так что и придраться не к чему при любом состоянии исполнения.

Если директива действительно писалась 21 июня еще в незнании, что война в нескольких часах, она была бы написана совершенно по другому, в рамках устоявшихся стереотипов практики оформления решений – здесь сломаны сами формы документа: авторы уже знают, что война идет… Это не директива, а оправдание задним числом; но кажется оформленное на тексте уже существовавшего действительного документа.

Обратите внимание, если из подпунктов а) и б) убрать «в течении ночи на 22.6.41» и «перед рассветом 22.6.41», а из п/п в) «все части привести в боевую готовность», у нас получается нейтрально слитный текст, единый по смысловой и языковой отстраненности, опять рисующий ту же линию, которой следует М. Кирпонос, не дотягивает Д. Павлов, переступает Р. Кузнецов. Как и в действиях Кирпоноса нет распоряжения на занятие армейскими частями предполья и стыков УР; вывода войск в районы предбоевого сосредоточения; нет даже требования возврата артиллерии с полигонов в части, тем более получения боеприпасов, что совершенно немыслимо в ДИРЕКТИВЕ НА ВОЙНУ.

Если вы полагаете, что это стало возможным только операцией под текстом п/п в), обратите внимание на его зловещий смысл: при некомплекте дивизий мирного времени (по Г. Жукову 8–9 тыс. вместо списочных 14,5) им чуть ли не передается решение вопроса о мобилизации на усмотрение 5 командующих округов, что совершенно немыслимо, никакое правительство на это не пойдет. И в этом отношении совершенно корректен п/п г) – но в наличии п/п в) в дословной формулировке он излишен, и только рождает вопрос, почему войска ПВО не имеют права дополнительного подъема приписного состава, если все остальные имеют?

Эти же соображения побуждают к оценке текста п. 2 «Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников» как позднейшей вставки; очень заметной и текстологически, использованием вместо служебных аббревиатур КОВО и т. д. их словесных расшифровок, при этом даже не дословных, с пропуском наименования «Особый» у трех главных округов. Отказ от аббревиатур очень существенно сказывается на скорости передачи сообщения ключом. Таких «писательских вольностей» офицер не допустит; тем более искажения название округа в служебной бумаге. Дублирование информации не стиль военных бумаг – настораживает само перечисление военных округов, уже указанных в шапке документа и обращением п. 1 (сравните форму). Многозначительно в этом смысле упоминание «союзников»: в 1940–1941 гг. для советской и германской стороны не было тайной, что их вступление в войну определится по итогу начальной фазы советско-германского конфликта. Так и случилось: вступление в войну восточно-европейских сателлитов вермахта произошло 25–28 июня, когда стало очевидным поражение Красной Армии в пограничном сражении; наличие их в тексте от 21 июня преждевременно. Если п. 1 является информативно-политическим, то п. 2 выдвигает политические цели военной задачи и присутствие здесь военно-распорядительного текста неуместно; что ведет к дублированию его текстом п/п в) п. 3. В целом документ педалирует «полную боевую готовность» в общих утверждениях, что очень мало подтверждается перечислением мероприятий практической части; и рождает серьезное подозрение о механическом соединении двух текстов или о наложении одного на другой.

Таким образом, совокупность мер, заявленных к исполнению «директивой – 22» НИЧЕМ не отличается от практического хода дел в округах по «директиве – 18» – кроме того, что была совершенно недостаточной; приказывается к исполнению за совершенно немыслимые сроки, не более 1–2 часов для ЗапВО и КОВО и 00 часов для ЛВО, считая со времени прибытия телеграмм в округа; и заявляется в превратно-преувеличенном смысле как «достижение боевой готовности», добавлением неисполнимых требований или неуставных определений.

Обратите внимание на конструкцию «внезапное нападение» п. 1: если событие приходит по документу от начальника к подчиненному, оно уже НЕ ВНЕЗАПНОЕ – это не деловая форма, а публичная, для сторонних лиц, оправдание перед их судом; в военной бумаге это паника, явленная низам верхами. В серьезном документе на этом месте могло присутствовать «неспровоцированное», даже «вероломное» и т. д., но никак не «внезапное» – просмотрите хотя бы еще раз мемуары Г. Жукова, есть ли для него что– либо в жизни и войне «неожиданное» и «внезапное».

Т.о. весь смысл этой «директивы»: в последний момент заявить «сделанным» то, что не сделано; по известным словам «подписано – так с плеч долой!». Эта ситуация настолько очевидна, что Военная Коллегия Верховного Суда СССР не предъявила Д. Павлову обвинения по «директиве – 22» – сама директива скорее является материалом к служебному расследованию деятельности С. Тимошенко и Г. Жукова в канун войны.

И вы полагаете, такой странный документ мог быть завизирован И. Сталиным к отправке в войска?

Глава государства не нуждается в формально-казуистическом перекидывании ответственности среди подчиненных, основанном на том, что выполнить приказы они уже принципиально не могут, но есть еще 5–6 часов, чтобы спихнуть его вместе с виной за неисполнение на нижестоящие плечи… Директива, прошедшая его проверку имела бы точный, деловой характер; пускай запоздалой, но адресованной к новым целям бумаги, а не перечисления того, что исполняется уже без нее.

В мемуарах Г. Жукова есть одна выразительно разрастающаяся от издания к изданию тень: по крохам собирая компромат на Наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова, в частности цитируя его отрицательный отзыв на тревожные донесения военно-морского атташе в Германии капитана 1 ранга Воронцова: «Полагаю, что сведения являются ложными и направлены по этому руслу, чтобы проверить, как на это будет реагировать СССР» пишет 6 мая Н.Г. Кузнецов [14] * (для нас это свидетельство чрезвычайно важно, оно подтверждает, что Главком ВМФ в канун войны окончательной уверенности не имел, и его решительные действия 18–22 июня НИКАК НЕ ОБУСЛОВЛЕНЫ субъективным порывом; он ВЫПОЛНЯЛ ПРИКАЗ) – но пробавляясь крохами Жуков обходит медведя: что флот уже до «директивы – 22» перешел на боевую готовность; создавая системой умолчаний впечатление, что именно она запустила механизм тревоги в военно-морском ведомстве. Если бы это было так, флот потерпел бы не меньшее, а может быть даже большее поражение, чем авиация в первый день войны – небоеспособный корабль лучшее применение авиабомб, чем не взлетевший самолет.

Налицо сознательное утаивание факта более ранней директивы; хотя бы частной, для флота – подмена ее «документом – 22». Естественно, это рождает сильнейшее подозрение о ее общем, не узко-флотском характере – в противном случае эти потуги бессмысленны и Г.К. Жуков с чистой совестью мог бы констатировать разновременный срок поступления директив для армии и моряков, сетовать на ведомственную разобщенность НКО и НК ВМФ, как и на несогласованность принимаемых по ним правительственных решений – этого нет…

Т.о. сбой в прохождении правительственной директивы произошел на уровне высших институтов вооруженных сил НКО и Генштаба (С. Тимошенко и Г. Жуков), что вызвало дезорганизацию в переходе округов на повышенную боевую готовность.

Может быть, это прояснит смысл ирреально-загадочной сцены, записанной Ф. Чуевым со слов В. Молотова в 1980-е годы: «днем 22-го мы, члены правительства, прибыли в Генштаб, чтобы на месте узнать, что происходит на фронте. Докладывал сам Г. Жуков, сильно нервничая; посередине доклада потерял самообладание, заплакал и вышел из комнаты…»* [15] Представить Г. Жукова плачущим стол же мыслимо, как скалу смеющейся – если только он не задержал прохождение директивы на перевод войск в состояние боеготовности, и теперь лучше всех понимал, в какое положение поставил армию, бывшую для него жизнью.