Русские фамилии
Шрифт:
Фамилии на – ич, обычные в Юго-Западной Руси, могли восприниматься в Московской Руси как отчества; во всяком случае к ним могли относиться совершенно так же, как относятся к отчествам, и подвергать их соответствующим трансформациям. Вот характерный пример.
В 1567 г. польский король Сигизмунд II Август и гетман Григорий Ходкевич направили виднейшим московским боярам — князьям Ивану Дмитриевичу Бельскому, Ивану Федоровичу Мстиславскому, Михаилу Ивановичу Воротынскому и конюшему Ивану Петровичу Федорову (Челяднину) грамоты с предложением изменить своему государю, т. е. Ивану Грозному, и перейти на сторону Польши. Московские бояре отвечали письмами, исполненными негодования. Замечательно при этом то, как в этих ответных письмах они обращаются к гетману Ходкевичу. Князья И. Д. Бельский и И. Ф. Мстиславский — потомки Гедимина, великого князя Литовского, потомком которого является и польский король Сигизмунд II Август; соответственно, обращаясь к королю, они именуют его «братом», между тем как гетман Ходкевич оказывается по отношению к ним в положении подданного. Поэтому в обращении к гетману они именуют его не «Ходкевичем», а «Хоткеевым», называя себя при этом полным именем [108] . Что касается князя М. И. Воротынского, то, будучи потомком Рюрика, а не Гедимина, он не находится в родстве с польским королем и не может рассматривать гетмана Ходкевича как своего подданного; поэтому, обращаясь к гетману, он называет его полным именем, так же как самого себя — в то же время, приводя свой собственный титул, он никак не титулует гетмана, и это должно подчеркнуть разницу между ними [109] . Наконец, и боярин И. П. Федоров обращается к гетману как к равному и называет его полным именем («Григорий Александрович Хоткевича») с титулом — однако при этом он именует себя «Иваном Петровичем Федоровича»; в Московской Руси так именоваться было не принято, но в противном случае его наименование выглядело бы как более низкое по сравнению с наименованием гетмана [110] .
108
Ср.: «…от его царского величества совету боярина и воеводы навышшаго и наместника Володимерского и державцы Галичскаго и Луховского и Кинешемского, князя Ивана Дмитреевича Литовского и Белского, Григорью Хоткееву честные нашие заповеди слово наше то»; «…от его царьского величества совету боярина и воеводы и наместника Великого Новагорода и державцы Ярославетцкого и Черомошского и Юхотцкого князя Ивана Федоровича Литовского, Ижеславского и Мстиславского Грише Хоткееву честные нашие заповеди слово наше то» (см.: Послания Ивана Грозного. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.—Л., 1951, с. 247, 255, ср. с. 670—673).
Относительно употребления полных или уменьшительных форм в эпистолярном этикете см.: Успенский Б. А. Предисловие. — В кн.: Sohier J. Grammaire et M'ethode Russes et Francoises, vol. I., M"unchen, 1987, p. XVII—XVIII, XXX. Характерна в этом плане переписка Третьяка Васильева (впоследствии инока Савватия, известного книжника) с младшим братом Сергеем. Сергей Васильев обратился к Третьяку с письмом, назвав себя «братом», а не «братишком», как того требовали правила эпистолярного этикета. Третьяк Васильев делает Сергею резкий выговор, обвиняя его в высокомерии: «Государю моему брату Сергею Васильевичу Тренко Васильев челом бьет. Писал ты ко мне о своем здоровьи, и я твое здоровье слышати рад… Да забыв ты отче благословение и матерне прощение и свое неразумие и невежество, что еси учинил — вместо благодеяния моего, мне злобу: пишешь ко мне з гневом, а иное шпынством и с лаею. Начало твоего писма к лицу моему: „раб брат твои челом бьет“. В том бо словеси двоя речь: смирение и величание. Рабом достоит писати смирения ради… а братом писал еси величания ради, мниши себе равна мне; негли несть тако … мочно было тебе закона ради и менши того — и „братишком“ написатца ко мне» (Центр. Гос. архив древних актов, ф. 181, №605/1113, л. 283об.—284об.).
109
Ср.: «…от его царьского величества совету боярина и воеводы и намесника Казанского и державцы Новосилского князя Михаила Ивановича Воротынского пану Григорью Александровичю Хоткевича слово наше то» (см.: Послания Ивана Грозного, с. 265).
110
Ср.: «…от его царского величества совету боярина и воеводы Полотцкого и наместника Ярославского Ивана Петровича Федоровича, брату нашему Григорью Александровичю Хоткевича, пану Виленскому, гетману навышшему великого княжества Литовского, старосте Городенскому и державце Могилевскому слово наше то». Равным образом и в послании королю он называет себя «Иваном Петровичем Федоровича» (см. там же, с. 275, 274).
Последний пример особенно показателен. В официальных документах Московского государства И. П. Федоров именуется в указанный период «Иван Петрович Федорова» [111] , где форма Федорова (в род. падеже) образована от имени деда, т. е. представляет собой отчество отца [112] . Отца И. П. Федорова звали «Петр Федорович», однако трехчленные наименования с двумя отчествами на – ич не были приняты в Московской Руси (см. выше): плеонастические образования такого рода встречаются здесь крайне редко и, кажется, всегда имеют окказиональный характер [113] — во всяком случае сам И. П. Федоров так себя не называл. Иными словами, в трехчленном наименовании отчество отца именуемого субъекта закономерно принимает форму на – ов/– ев или – ин — в нашем случае «Петр Федорович» становится «Петром Федоровым», и это не является для него бесчестьем, если речь идет не о нем самом, а о его сыне («Иване Петровиче»). Называя гетмана Ходкевича «Григорий Александрович Хоткевича», где Хоткевича представляет собой форму род. падежа, И. П. Федоров явно трактует фамилию (родовое прозвание) Хоткевич как отчество; соответственно, он и себя именует по той же модели, называя себя «Иван Петрович Федоровича». Как видим, отношение к фамилии на – ич ничем не отличается в Московской Руси от отношения к отчеству с таким же суффиксом.
111
См.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 53, ср. с. 84, 99, 101.
112
О наименованиях такого рода (т. е. о случаях, когда отчество отца принимает форму род. падежа) см. там же, с. 59—61, 76—78, 101. Ср. также наст. изд., с. 15.
113
Отдельные примеры см. у В. К. Чичагова (указ. соч., с. 67, 86); на общем фоне они выглядят как исключения.
Послания из Польши были доставлены московским боярам служилым человеком Иваном Козловым, который в обоих посланиях называется «Иваном Петровичем Козловым». Замечательно, что князь И. Д. Бельский, который, как мы знаем, называет гетмана Ходкевича «Григорьем Хоткеевым», в послании королю язвительно именует И. П. Козлова «Иваном Петровичем»: «Што присылал еси к нам з листом своим слугу своего верного Ивашка Козлова … што ж тебе поведал слуга твой верный Иван Петрович Козлов…» [114] . Вся язвительность этого пассажа могла быть и не почувствована адресатом, поскольку в Юго-Западной Руси, как уже упоминалось, отчество на – ич не означало какой-либо привилегии.
114
См.: Послания Ивана Грозного, с. 241. Ср.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 52.
Итак, фамилии на – ич трактовались в Московской Руси как отчества. Соответственно, в приказном делопроизводстве Московского государства формы на – ич — независимо от того, отчества это или фамилии, — регулярно заменялись соответствующими формами на – ов/– ев или – ин. Так, в середине XVII в. торговый человек из г. Нежина Корней Ананич (или Ананиевич) — при этом наименование Ананич определяется в украинских документах как «прозвиско», т. е. оно является, надо думать, фамилий, а не отчеством, — называется в документах русского происхождения «Корнюшка, Ананьин сын»; послы гетмана Богдана Хмельницкого Герасим Яцкович, Павел Обрамович, Самойло Богданович и Семен Савич закономерно превращаются в московских документах в Герасима Яковлева, Павла Аврамова, Самойлу Богданова и Семена Савинова; полковник Онтон Жданович именуется в Москве Онтоном Ждановым и т. п. [115] ; равным образом гетмана Самойловича в конце XVII в. писали в Москве Самойловым, украинцев Домонтовича, Михневича, Мокриевича, Якубовича — Домонтовым, Михневым, Мокриевым, Якубовым и т. п. [116] Соответственно, например, русский дворянский род Зиновьевых восходит к польско-литовскому роду Зеновичей сербского происхождения: сербские деспоты Зеновичи, переселившись в Литву, стали называть себя Зеновьевичи, а затем на великорусской территории были переименованы в Зиновьевых [117] . Аналогичную трансформацию претерпевали в Московском государстве и фамилии на – ич псковского происхождения. Так, в Пскове прежние боярские фамилии Строиловичи, Казачковичи, Дойниковичи, Райгуловичи, Ледовичи и Люшковичи изменились под влиянием Москвы в Строиловых, Казачковых, Дойниковых, Райгуловых, Ледовых и Люшковых [118] .
115
См.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 49—50; Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, т. III. СПб., 1861, с. 479, 484.
116
См.: Карнович Е. П. Указ. соч., с. 33—34. Русификация украинско-белорусских фамилий на – ич могла происходить и с помощью добавления окончания – ов, когда, например, Жеребячич меняется на Жеребячичев и т. п. (см.: Унбегаун Б. О. Отчества на – ич…, с. 283).
117
См.: Лобанов-Ростовский А. Б. Указ. соч., т. I, СПб., 1895, с. 209; Пташицкий С. Л. Деспоты Зеновичи в конце XVI и начале XVII века. — Русская старина, т. XXI, 1878, январь, с. 125—138.
118
См.: Карнович Е. П. Указ. соч., с. 33—34. Мы не знаем, правда, в какой мере приведенные формы могут рассматриваться как фамилии, т. е. не являются ли они всего лишь отчествами. Ответ на этот вопрос требует специального исследования; мы ограничимся указанием, что А. М. Селищев, вслед за Е. П. Карновичем, расценивал эти формы именно как фамилии (см.: Селищев А. М. Указ, соч., с. 130). Ларион Дойникович в начале XV в. был в Пскове посадником, Филипп Ледкович в середине XIV в. служил здесь воеводой (см.: Тупиков Н. М. Указ. соч., с. 589, 676).
Если в XVII в. фамилии на – ич превращались в Московской Руси в фамилии на – ов/– ев или – ин, то в XVIII в. мы наблюдаем обратный процесс: здесь появляются фамилии на – ич, и при этом формы на – ов/– ев или – ин могут преобразовываться в соответствующие формы на – ич. Это объясняется влиянием культуры Юго-Западной Руси на великорусскую культуру, исключительно характерным для этого периода (не случайно в это же время здесь распространяются и фамилии на – ский/– цкий, о чем мы уже говорили выше) [119] . Так, митрополит Димитрий Ростовский, выходец из Юго-Западной Руси, может называть Федора Поликарпова (известного книжника, директора московского Печатного двора) «господином Поликарповичем», а новгородский учитель Федор Максимов может именоваться «Максимовичем» [120] . Независимо от того, образована ли подобная форма от фамилии или от отчества, она явно выступает как фамилия. В XIX в. известны случаи перемены фамилии, когда принимается фамилия на – ич. Так, например, писатель С. Е. Раич (1792—1855) назывался по отцу Амфитеатровым; при поступлении в семинарию он изменил фамилию на Раич [121] ; не исключено, что фамилия Раич образована от слова раек и семантически соотносится с фамилией Амфитеатров. Точно так же профессор Лицея, а затем Петербургского университета А. И. Галич (1783—1848) первоначально имел фамилию Говоров; будучи в семинарии, он переменил ее на Никифоров в память имени деда, а затем, поступив в педагогический институт, переименовал себя в Галича [122] . Существенно при этом, что как Раич, так и Галич были великорусами; таким образом, принятые ими фамилии никак не могут объясняться их происхождением.
119
См. вообще об этом явлении: Успенский Б. А. История русского литературного языка (XI—XVII вв.). M"unchen, 1987, с. 275 и сл.; там же и основная литература по данному вопросу. Ср. также: Трубецкой Н. С. Общеславянский элемент в русской культуре. — В кн.: Трубецкой Н. С. К проблеме русского самопознания. Б. м., 1927, с. 64, 76—77; Успенский Б. А. Никоновская справа и русский литературный язык. — Вопросы языкознания, 1969, №5.
120
См.: Харлампович К. В. Указ. соч., с. XI.
121
См.: Дмитриев М. Воспоминания о Семене Егоровиче Раиче. М., 1855, с. 5; [Без автора]. Раич Семен Егорович. — Русский биографический словарь, том «Притвиц — Рейс». СПб., 1910, с. 474. Старший брат С. Е. Раича, Федор Егорович (впоследствии Филарет, митрополит киевский и галицкий), который закончил ту же семинарию, сохранил фамилию Амфитеатров. Фамилия отца в данном случае наследственная: такая же фамилия была у их отца, сельского священника (брат которого, между тем, носил другую фамилию — Монастырёв); см.: Сергий (Василевский). Высокопреосвященный Филарет в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), митрополит Киевский и Галицкий, и его время, т. I. Казань, 1888, с. 7—8.
122
См.: Ельницкий А. Галич (Говоров, Никифоров) Александр Иванович. — Русский биографический словарь, том «Гааг — Гербель». М., 1914, с. 169.
Способность русских фамилий видоизменяться, адаптируясь к той или иной социальной норме, не может вызывать удивления, если иметь в виду, что фамилии в России представляют собой относительно новое явление. Об этом в какой-то мере свидетельствует, между прочим, иностранное происхождение самого слова фамилия: это слово было заимствовано в XVII в., причем первоначально оно означало род, семью (в соответствии со значением латинского или польского слова familia); значение наименования выкристаллизовывается к 30-м годам XVIII в., но окончательно закрепляется за этим словом только в конце XVIII — начале XIX в. [123] Показательно, что до XVIII в. в русском языке не было средства для адекватного выражения соответствующего понятия (такие слова, как прозвище, прозвание могли недифференцировано обозначать как родовое, так и индивидуальное наименование).
123
См.: Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века. Л., 1972, с. 130.
По свидетельству П. П. Вяземского, «в каком-то губернском городе дворянство представлялось императору Александру… Не расслышав порядочно имени одного из представлявшихся дворян, обратился он к нему: „Позвольте спросить, ваша фамилия?“ „Осталась в деревне, ваше величество, — отвечает он, — но, если прикажете, сейчас пошлю за нею“» (Вяземский П. Старая записная книжка. Л., 1929, с. 165); Е. П. Карнович приводит аналогичный анекдот, однако вместо Александра I фигурирует Николай I, а вместо дворянина — купец (Карнович Е. П. Указ. соч., с. 90). Независимо от исторической достоверности данного эпизода, сама возможность подобного недоразумения еще и в XIX в. не вызывает сомнения.
Характерен, вместе с тем, юридический казус, имевший место в 1818 г., когда после смерти Г. Р. Державина рассматривалось его духовное завещание. Державин, не имевший потомства, завещал свое родовое имение двоюродному племяннику П. Н. Миллеру. Сенат, рассматривавший дело, признал завещание противным закону от 23 марта 1714 г., «заключая, что закон сей дозволяет бездетному отдавать родовое имение свое одному только фамилии своей, кому похочет» и исходя из того, что «Миллер к фамилии Державина не принадлежит». За разногласием в Сенате дело это перешло в Государственный Совет, который определил, что употребленное здесь слово фамилия «нельзя иначе понимать…, как семья или род (familia), а не прозвище или прозвание (nomen)…, которое ныне по неправильному употреблению иностраннаго речения понимается иными под словом фамилия» (Полное собрание законов Российской империи [собрание 1-е], т. XXXV. СПб., 1830, с. 434—435, №21468). Как видим, если в 1714 г. слово фамилия означало ‘семья, род’, то в 1818 г. оно означает прежде всего ‘родовое наименование’.
Процесс образования фамилий, начавшийся в XVI в., закончился во второй половине XIX в.; при этом распространению фамилий, несомненно, способствовали культурные процессы XVII—XVIII вв. — ориентация на Польшу, а затем на Западную Европу. Будучи связан с бюрократическими потребностями Российской империи, процесс этот имел до некоторой степени искусственный характер. О его искусственности может говорить, между прочим, тот факт, что в русских деревнях крестьяне, не считающие себя родственниками, очень часто носят одну и ту же фамилию; обычны случаи, когда вся деревня или значительная ее часть носит одну фамилию. Вместе с тем, наряду с официальными фамилиями у крестьян могут бытовать неофициальные, «уличные» фамилии, которые достаточно разнообразны и способны выполнять дифференцирующую функцию — разнообразие «уличных» фамилий в значительной мере компенсирует униформность фамилий официальных [124] . Не будучи формально фиксированы, «уличные» фамилии гораздо менее стабильны, чем фамилии официальные: они могут меняться от поколения к поколению и, тем самым, напоминают скорее прозвища — или, точнее говоря, так называемые «прозвищные отчества» [125] , — чем фамилии в собственном смысле. Все это, по-видимому, говорит о том, что стихийный процесс образования фамилий в крестьянской среде мог не иметь никакого отношения к их официальному наименованию [126] . Отсюда же объясняется и смена фамилий, которая наблюдается еще и в нашем столетии [127] .
124
См.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 7; Симина Г. Я. Фамилия и прозвище. — В сб.: Ономастика. М., 1969, с. 31—32. «Уличные» фамилии бытовали и в городах. М. М. Пришвин вспоминал, например: «В Ельце, моем родном городе, все старинные купеческие фамилии были двойные: первое имя, хотя бы наше, Пришвин, было имя родовое и официальное, а второе имя считалось „уличным“: наше уличное имя было Алпатовы. И так точно было у всех: Лавровы, Ростовцевы, Горшковы, Хренниковы, Романовы, Заусайловы, Лагутины — у всех решительно были вторые „уличные“ имена» (Пришвин М. М. Кащеева цепь. — В изд.: Пришвин М. Собр. соч. в 6-ти тт., т. 1. М., 1956, с. 25). Соответственно, у Достоевского в «Братьях Карамазовых» Федор Павлович говорит Ивану о купце из Чермашни: «Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый, так ты ему не говори, что он Лягавый, обидится» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти тт., т. XIV. Л., 1976, с. 253).
В некоторых случаях неофициальные фамилии могли иметь особые функции. Так, П. И. Мельников писал о старообрядцах: «…замечены у них не без особой цели встречающиеся беспрестанно двойные фамилии, например: Строгальщиков он же и Корчагин, Панин он же и Овчинников, Мухин он же и Тюрин. Правда, есть у русского народа обыкновение кроме родового прозвания давать людям личные прозвища, которые вскоре от повсеместного употребления делаются другою фамилиею того лица и часто совершенно заменяют прежнюю родовую, которая впоследствии и забывается. Но у раскольников при употреблении двойных фамилий есть какая-то особая цель: у них двойные фамилии даются непременно людям богатым, коноводам раскола, людям, ведущим сектаторскую переписку с разными местами империи, раскольникам, занимающим какое-либо важное место в сектаторском отношении … Двойные фамилии таких раскольников переходят от отца к сыну через несколько поколений, и одна из них употребляется во всех случаях официальных, … другая же назначается исключительно для надобностей сектаторских» (Мельников П. И. Отчет о современном состоянии раскола 1854 года. — В кн.: Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. Сб., т. IX. Нижний Новгород, 1910, с. 10—11.
125
О «прозвищных отчествах» см.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 54—62, 71—91.
126
Характерно, что в старообрядческом (беспоповском) Выговском общежительстве, существовавшем на русском Севере с конца XVII в. до середины XIX в. фамилии вообще не были приняты. Это относилось даже к князьям Мышецким, Андрею и Семену Денисовичам, которые в первой половине XVIII в. возглавляли это общежительство, — они именовались, соответственно, Андрей Денисов и Семен Денисов.
127
См. об этом явлении: Селищев А. М. Смена фамилий и личных имен. — В сб.: Труды по знаковым системам, V. Тарту, 1971 (= Ученые записки Тартуского университета, вып. 284); Успенский Б. А. Мена имен в России…
Итак, еще относительно недавно целые слои населения в России были лишены фамилий. В первую очередь это относится к крестьянам. Однако, и в духовной среде употребление фамилий было настолько своеобразным, что мы вправе задаться вопросом: в какой мере соответствующие наименования могут рассматриваться как фамилии?
В самом деле, в духовном сословии фамилии, строго говоря, не были родовым наименованием, т. е. они не обязательно наследовались от отца к сыну. Американский путешественник, посетивший Россию в XIX в., с удивлением отмечал, что русские священники не носят фамилии своих отцов [128] . Действительно, до середины XIX в. это было обычным явлением. Образование в духовной среде с петровского времени приобретает сословный характер, т. е. сыновья духовных лиц получали, как правило, духовное образование [129] . Именно при поступлении в училище или семинарию они получали обычно новую фамилию. Вот как вспоминает об этом известный историк церкви академик Е. Е. Голубинский: «Когда мне исполнилось семь лет, отец начал помышлять о том, чтобы отвести меня в училище. Первым вопросом для него при этом было: какую дать мне фамилию. В то время фамилии у духовенства еще не были обязательно наследственными. Отец носил такую фамилию, а сыну мог дать, какую хотел, другую, а если имел несколько сыновей, то каждому свою особую (костромской архиерей Платон прозывался Фивейским, а братья его — один Казанским, другой Боголюбским, третий Невским). Дедушка, отцов отец, прозывался Беляевым, а отцу, в честь какого-то своего хорошего знакомого, представлявшего из себя маленькую знаменитость, дал фамилию Пескова. Но отцу фамилия Песков не нравилась (подозреваю, потому, что, учившись в училище и семинарии очень не бойко, он слыхал от учителей комплимент, что у тебя-де, брат, голова набита песком), и он хотел дать мне новую фамилию, и именно — фамилию какого-нибудь знаменитого в духовном мире человека. Бывало, зимним вечером ляжем с отцом на печь сумерничать, и он начнет перебирать: Голубинский, Делицин (который был известен как цензор духовных книг), Терновский (разумел отец знаменитого в свое время законоучителя Московского университета, доктора богословия единственного после митроп. Филарета), Павский, Сахаров (разумел отец нашего костромича и своего сверстника Евгения Сахарова, бывшего ректором Московской Духовной Академии и скончавшегося в сане епископа симбирского…), заканчивая свое перечисление вопросом ко мне: „какая фамилия тебе более нравится?“ После долгого раздумывания отец остановился наконец на фамилии Голубинский. Кроме того, что Федор Александрович Голубинский, наш костромич, был самый знаменитый человек из всех перечисленных выше, выбор отца, как думаю, условливался еще и тем, что брат Федора Александровича, Евгений Александрович, был не только товарищем отцу по семинарии, но и был его приятелем и собутыльником…» [130] . Как видим, изменение фамилии воспринимается как нечто вполне естественное и неизбежное. В дальнейшем фамилия могла меняться еще несколько раз: при переходе из училища в семинарию, из семинарии в Академию, при переходе из класса в класс и даже несколько раз в течение курса [131] . В подобных случаях фамилия давалась ректором или же архиереем: в этих случаях, как правило, семинаристу не давалась фамилия какого-то другого лица (как это имело место в случае с Е. Е. Голубинским), но он получал искусственно образованную фамилию [132] . Отличительным признаком типичных семинарских фамилий является вообще их искусственность, которая может проявляться, между прочим, и в чисто формальном аспекте: ср., например, наличие форманта – ов там, где по словообразовательной структуре ожидается – ин, в таких характерных семинарских фамилиях, как Розов, а также Палладов, Авроров и т. п. [133]
128
См.: Макензи Уоллес. Россия (перевод с англ.), т. I. М., 1880, с. 61. «Я знаю один случай, — пишет здесь Уоллес, — когда архиерей выбрал для фамилии два иностранных слова. Он хотел назвать мальчика Великосельским по месту его рождения „Великое Село“, но так как в семинарии оказался уже один Великосельский, то он, будучи в этот день в веселом расположении духа, назвал новичка Грандвилажеским», т. е. перевел название «Великое Село» на французский язык и образовал фамилию от французского названия «grand village».
129
См.: Владимирский-Буданов М. Государство и народное образование в России XVIII-го века, ч. I. Ярославль 1874.
130
Голубинский Е. Е. Воспоминания. Кострома, 1923, с. 3—4, (воспоминания Е. Е. Голубинского записаны с его слов его учеником и преемником по кафедре в Московской духовной академии проф. С. И. Смирновым, однако первая глава, которую мы цитируем, написана непосредственно самим мемуаристом). Ф. А. Голубинский, в честь которого был назван Е. Е. Голубинский, был профессором философии в Московской духовной академии. Что же касается брата Ф. А. Голубинского, Е. А. Голубинского, то он был дьяконом при одной из приходских церквей Костромы. Как видим, в данном случае братья носят одну фамилию; это отнюдь не обязательно в духовном сословии. См. еще: Шереметевский В. В. Указ. соч., кн. I, с. 78—79; Unbegaun В.-О. Les noms de famille du clerg'e russe, p. 42—45; Рассказы и заметки сельского священника. — Русская старина, 1879, март, с. 556—557; Малеин И. М. Мои воспоминания. Тверь, 1910, с. 3.
131
См.: Шерметевский В. В. Указ. соч., кн. I, с. 79—80.
132
О принципах образования семинарских фамилий см.: Шереметевский В. В. Указ. соч.: Unbegaun В.-О. Op. cit; ср. также наст. изд., с. 169—181. Н. С. Лесков в романе «Некуда» говорит (от лица одного из героев), что фамилии в духовном сословии подразделяются на шесть категорий: «Первое, …фамилии по праздникам: Рождественский, Благовещенский, Богоявленский; второе, по высоким свойствам духа: Любомудров, Остромысленский; третье, по древним мужам: Демосфенов, Мильтиадский, Платонов; четвертое, по латинским качествам: Сапиентов, Аморов; пятое, по помещикам: помещик села, положим, Говоров, дьячок сына назовет Говоровский; помещик будет Красин, ну дьячков сын Красинский… А то, шестое, уж по владычней милости: Мольеров, Рассинов, Мильтонов, Боссюэтов» (Лесков Н. С. Собр. соч., в 11-ти тт., т. II. М., 1956, с. 178). Ср. в рассказе С. Н. Сергеева-Ценского «Счастливица»: «Есть такое предание о древнем московском академическом начальстве, как оно перекрещивало бурсаков. Кто был тихого поведения и громких успехов, тот … получал фамилию от праздников, — например, Рождественский, Богоявленский, Успенский, Троицкий или Вознесенский … Кто был тихого поведения и тихих успехов, — этим скромникам, в тиши процветавшим, давали фамилию от цветов… Вот тогда-то и пошли все Розовы, Туберозовы, Гиацинтовы, Фиалковы … Но были еще и такие, что успехов-то тихих, а зато поведения громкого, — эти получали прозвище от язычества: Аполлонов, Посейдонов, Архитриклинов, Илионский, Амфитеатров и прочее, и прочее. Так говорит семинарское предание…» (Сергеев-Ценский С. Н. Собр. соч. в 10-ти тт., т. II. М., 1955, с. 470). Это сообщение вполне достоверно, хотя описываемая здесь традиция явно не была повсеместной.
Что касается фамилий, образованных от названий цветов (Розов, Гиацинтов, Тюльпанов, Ландышев и т. п.), то, как утверждает П. М. Бицилли, они могут быть только семинарского происхождения — постольку, поскольку для русской народной ономастики прозвания по растениям нехарактерны (см.: Бицилли П. Из наблюдений над русской ономастикой как культурно-историческим источником. — В кн.: Sisi'cev zbornik. M'elanges Sisi'c. Zagreb, 1929, p. 597, примеч. 20). Ср., впрочем, некоторые примеры древнерусских прозвищ из области растительного мира: Веселовский С. Б. Ономастикон. М., 1974, с. 6).
133
См.: Шереметевский В. В. Указ. соч., кн. I, с. 83; Unbegaun В.-О. Op. cit., р. 53, 61; ср. наст. изд., с. 18, 170. Как отмечает Е. П. Карнович, подобное явление встречается также в русифицированных фамилиях поляков; чиновники из поляков русифицировали фамилии, не соображаясь со свойствами русского языка: «оттого в Западном крае вместо прозвания, например, Фомин явился Фомов, а вместо Семенов — Семенин» (Карнович Е. П. Указ. соч., с. 130). В любом случае нарушение словообразовательной закономерности указывает на искусственное происхождение фамилии.
Эта практика имеет достаточно устойчивую традицию; возникновение этой традиции несомненно, обусловлено тем, что лица, поступающие в духовные училища, в свое время вообще не имели фамилий. Б. Унбегаун считает, что одна из первых фамилий такого типа была фамилия Леонтия Магницкого (1669—1739), учившегося в московской Славяно-греко-латинской академии в конце XVII в. [134] Во всяком случае в XVIII в. рассматриваемое явление становится вполне обычным. Так, Тихон Задонский (1724—1783) родился в семье дьячка Савелия Кириллова и, видимо, фамилии не имел; при поступлении в училище в 1738 г. он получил фамилию Соколовский [135] . Поэт Василий Петров (1736—1799) был сыном священника Петра Поспелова [136] ; фамилия Петров восходит, видимо, к его отчеству, но характерно, что он не унаследовал фамилии отца. М. М. Сперанский до поступления в семинарию по отцу звался Михайловым; фамилию Сперанский он получил в семинарии как подающий надежды [137] (ср. лат. sperans ‘надеющийся’). Происхождение фамилии Г. Н. Теплова (ум. в 1779 г.) объясняется тем, что он был сыном истопника; можно предположить, что он получил эту фамилию при поступлении в школу Феофана Прокоповича в Петербурге [138] . Ср. еще стихотворение Г. Р. Державина «Привратнику» (1808 г.), поводом для которого послужило то обстоятельство, что у поэта оказался однофамилец священник И. С. Державин; в стихотворении подчеркивается разница в происхождении их фамилий:
134
Unbegaun B.-O. Op. cit., p. 61. Л. Ф. Магницкий был великорусом (родом из окрестностей Осташкова) и первоначально носил фамилию Теляшин; фамилию Магницкий он во всяком случае имеет в 1701 г., и можно предположить, что он получил ее в Славяно-греко-латинской академии (см.: Криницкий Н. А. Леонтий Филиппович Магницкий (1669—1739). — В кн.: Труды второго областного тверского археологического съезда 1903 года 10—20 августа. Тверь, 1906, с. 435—439; Бородин А. В. Московская гражданская типография и библиотекари Киприановы. — В кн.: Труды Института книги, документа, письма [АН СССР], V. М.—Л., 1936, с. 56). Существует предание, что новую фамилию дал ему Петр I, который был так восхищен его познаниями в математических науках, «что называл его магнитом и приказал писаться Магнитским» (Берх В. Жизнеописания первых российских адмиралов или опыт истории российского флота, ч. I, СПб., 1831, с. 50, ср. с. 53).
135
См.: Лебедев А. Святитель Тихон Задонский и всея России чудотворец (его жизнь, писания и прославление). СПб., 1865, с. 14.
136
См.: Саитов В. Петров Василий Петрович. — Русский биографический словарь, том «Павел — Петр». СПб., 1902, с. 667.
137
См.: [Корф М.] Жизнь графа Сперанского, т. 1, СПб., 1861, с. 3—5.
138
См.: Васильчиков А. А. Указ. соч., с. 272. Ср. реплику Свидригайлова о Разумихине в «Преступлении и наказании» Достоевского: «Он малый, говорят, рассудительный (что и фамилия его показывает, семинарист должно быть)…» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти тт., Т. VI. Л., 1973, с. 365). Характерно, что сам Разумихин, говоря о своем дворянском происхождении, подчеркивает, что у него другая фамилия: «Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня все величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын…» (там же, с. 93).
Рассматриваемая практика наименования была упразднена лишь в середине XIX в. [140] ; соответственно только с этого времени духовенство получает фамилии в собственном смысле — как родовые наименования, переходящие по наследству.
Как видим, до середины XIX в, фамилии в духовном сословии в большой степени напоминают прозвища: они выступают не столько как родовые, сколько как семейные наименования, когда соответствующее наименование утрачивается при вступлении в самостоятельную жизнь (вместе с тем, при выходе из духовного сословия эти наименования могут превращаться в родовые, т. е. в фамилии в собственном смысле). Можно предположить, таким образом, что приобретение фамилий в духовном сословии отражает традицию бытования прозвищ на Руси — традицию, которая до сих пор еще очень устойчива в крестьянском быту [141] .
139
Державин. Сочинения с объяснительными примечаниями Я. Грота (2-е академическое издание), т. III. СПб., 1870, с. 328. Ср. ответ на это стихотворение от имени священника И. С. Державина:
Учась в российском институте, Сие я имя заслужил…(там же, с. 334)
140
Ср. указ Синода от 18 ноября 1846 г.: «В некоторых епархиях существует обычай переменять воспитанникам духовных заведений фамилии их отцов и усваивать прозвания, нередко весьма странные и несвойственные для лиц духовного звания. Таковой обычай, которому нигде нет примера, противен разуму постановлений о союзе семейственном, устраняет достодолжное уважение к поколениям, поставляет каждого вне общественной связи с предками и потомками и по делам производит запутанность и даже совершенную невозможность разрешать вопросы о различии прав по их происхождению». Предписывается «по всему Духовному ведомству, чтобы впредь никому в сем ведомстве не усвоялись фамилии произвольные, но чтобы по общему правилу дети сохраняли фамилии своих отцов». Это постановление было подтверждено указами от 31 декабря 1851 г. и от 7 июля 1857 г., причем последний указ предписал сыновьям бесфамильных отцов дать фамилии, образованные от имен отцов (таким образом, фамилии в этом случае должны были совпадать с отчествами). См.: Шереметевский В. В. Указ. соч., кн. III, с. 284—285.
Е. Е. Голубинский вспоминал в этой связи: «Когда мы учились в последнем классе училища, из семинарии пришло предписание отобрать у всех произвольно данные фамилии и дать им отцовские фамилии. Мы весьма сокрушались, и некоторые плакали. Один из товарищей прозывался Сперанским, а отцу его была фамилия Овсов, и он очень плакал, не желая превращаться из Сперанского в Овсова. Но остается для меня совершенно неизвестным, почему мне фамилия не была переменена; в то время, как моего брата младшего Александра превратили из Голубинского в Пескова, меня оставили с громкой фамилией» (Голубинский Е. Е. Указ. соч., с. 4).
141
О генетической связи современных народных прозвищ с прозвищами древнерусскими см.: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 34—38. Отметим, что традиция бытования прозвищ оказалась очень устойчивой и в дворянской среде: характерным образом эта традиция сохранялась и в новой, европеизированной России. Вот, что писал в конце XIX в. Н. Н. Голицын, один из представителей русской аристократии и, вместе с тем, специалист в области генеалогии: «Почти все дворянские роды допетровской Руси имели обыкновение давать своим представителям (особенно при многочисленности их) разные прозвища… Обычай этот сохранялся и позднее, при новых, европейских формах общественной жизни, только в нашей аристократии (на Западе мы его не встречаем) — почти до нашего времени, причем прозвища давались не на одном русском языке, но и на французском… У наших отцов было всегда на языке много готовых прозвищ. Говорилось: это князь Волконский — Бухна, это La Tante Vertu (А. И. Васильчикова), а это la princesse Migouche, вот la princesse Bonbonni`ere (кн. Волконская), Diane en corroux, Мертвая Голова (князь Гагарин) и десятки других» (Голицын Н. Н. Указ. соч., с. 349). Ср. в этой связи «le terrible dragon» как прозвище Марьи Дмитриевны Ахросимовой в «Войне и мире» Л. Н. Толстого.
Разобранные примеры (которые по необходимости всегда имеют более или менее случайный характер) призваны дать самое общее представление о тех культурных процессах, которые находят отражение в русских фамилиях. Эти процессы, как мы видели, могут выражаться в формальных признаках. Систематическому рассмотрению подобных признаков и посвящена публикуемая книга, которая, несомненно, привлечет к себе внимание не только филологов-русистов, но и всех, кто интересуется историей русской культуры.