Русские фамилии
Шрифт:
— Что-о-о? — спросил владыка. — Чего молчишь? повинись!
Тот подумал, — в чем ему повиниться? и благопокорно произнес:
— Я Батвиневской.
Митрополит успокоился, с доброго лица его радостно исчезла непривычная тень напускной строгости, и он протянул своим беззвучным баском:
— То-то и есть… Батвиневской!.. И хорошо, что повинился!.. Теперь иди к своему месту.
А „прогнав“ таким образом „Батвиневского“, он говорил наместнику лавры (тогда еще благочинному) о. Варлааму:
— Добрый мужичонко этот Батвиневской, очень добрый… И повинился… Скверно только, зачем он трубку из длинного чубука палит?» [53]
В этом эпизоде очень наглядно проявляются именно те социолингвистические признаки, о которых мы говорили выше — такие, как акающее произношение (которое в данном случае противопоставляется оканью, принятому в духовной среде [54] ) или окончание фамилии на – ой.
53
Лесков Н. С. Собр. соч. в 11-ти тт., т. VII. М., 1958, с. 212—213. Лесков вывел Ботвиновского также в рассказе «Владычный суд» (цит. изд., т. VI. М., 1957, с. 133), см. еще «Письмо в редакцию [газеты „Новости“] о Ефиме Ботвиновском» (цит. изд., т. XI. М., 1958, с. 224—225).
54
См. об «оканье» как признаке так называемого «семинарского» произношения: Булич С. Церковнославянские элементы в современном литературном и народном русском языке, ч. I. СПб., 1893, с. 136; Трубецкой Н. С. Основы фонологии. М., 1960, с. 29—30; Копорский С. А. Рец. на книгу: L. Kjellberg. La langue de Gedeon Krinovskij, pr'edicateur russe de XVIII si`ecle. — Вопросы языкознания, 1960, №3, с. 136.
Мы говорили о случаях, когда человек сознательно видоизменяет свою фамилию, прибавляя к ней окончание – ский/– цкий — с тем, чтобы выразить свою принадлежность к дворянской или же к духовной среде. Возможны, однако, случаи, когда человек отказывается от фамилии с таким окончанием — именно потому, что она слишком отчетливо говорит о его происхождении. Так, первоначальной фамилией Якова Ивановича Смирнова (1754—1840), священника русской посольской церкви в Лондоне, была Линицкий. Выходец из Харьковской семинарии, он вместе с другими учащимися в 1776 г. был направлен в Лондон для службы в посольской церкви, а также для обучения земледелию; по пути в Санкт-Петербург им рекомендовали изменить фамилии, ввиду предубеждения некоторых официальных лиц (от которых зависела их поездка) против украинцев. Линицкий стал Смирновым, считая, что его фамилия образована от лат. lenis ‘кроткий, смирный’; когда в 1788 г. к нему присоединился в качестве переводчика его младший брат Иван, он также стал называться Смирновым [55] . Сходным образом рязанский архиепископ Амвросий Яковлев-Орлин (1804—1809) не любил фамилий, оканчивающихся на – ский; соответственно, в рязанской семинарии фамилии на – ский регулярно преобразовывались в фамилии на – ов/– ев или – ин (например, Полотебенский становился Полотебновым и т. п.) [56] .
55
См.: Лондонский священник Я. И. Смирнов. — Русский архив, XVII, ч. I, 1879, с. 356; Греков Вл. Смирнов Яков Иванович. — Русский биографический словарь, том «Сабанеев — Смыслов». СПб., 1904, с. 662. Совет изменить фамилии исходил от протоиерея А. А. Самборского, настоятеля лондонской церкви (который был также послан в свое время в Англию для церковной службы и для обучения земледелию). Самборский сам был украинцем и, по-видимому, ему пришлось на себе испытать отрицательные последствия такого рода фамилии.
Перевод фамилии Линицкий в Смирнов, когда латинское слово заменяется его русским эквивалентом, находит соответствие в практике образования так называемых семинарских фамилий (т. е. искусственных фамилий, принятых в духовном сословии), когда, напротив, русский корень заменяется на латинский — например, Орлов становится Аквилевым, Зайцев — Лепорским и т. п. (см. о таких фамилиях: Шереметевский В. В. Указ. соч., кн. I, с. 254—255; Unbеgaun В.-О. Op. cit., р. 57; наст. изд., с. 177—179).
56
См.: Шереметевский В. В. Указ. соч., кн. I, с. 80.
Итак, если в одних случаях придают фамилии окончание – ский/– цкий с тем, чтобы она воспринималась как дворянская (Разумовский) или духовная (Тредиаковский), то в других случаях стремятся избавиться от этого окончания с тем, чтобы фамилия не воспринималась как украинская (Линицкий).
Фамилии на – ский/– цкий в ряде случаев обнаруживают колебания в ударении, причем в одном из вариантов ударение всегда приходится на предпоследний слог. Так, например, наряду с произношением Мусоргский известно произношение Мусоргский; наряду с произношением Керенский приходится слышать и произношение Керенский [57] . При этом известны случаи, когда ударение переходит на предпоследний слог: так, отца известного военного историка А. И. Михайловского-Данилевского (1790—1848) звали Михайловским-Данилевским [58] . Вместе с тем, в XIX в. фамилии на – ский/– цкий с ударением на предпоследнем слоге могут восприниматься как полонизированные, и это может обусловливать искусственное изменение ударения; напомним, что претензия на великорусское происхождение фамилии с таким окончанием фактически означает претензию на происхождение аристократическое (см. выше). Так, в конце XIX в. возникает, по-видимому, произношение Достоевский: по свидетельству Е. П. Карновича, «сочувственники покойного Достоевского, желая обрусить вполне его прозвание, называют его Достоевской» [59] ; место ударения имеет здесь такое же значение, как и окончание – ой, о котором говорилось выше [60] .
57
Словарь русских фамилий М. Бенсона, где ударению уделяется особое внимание, регистрирует следующие случаи колебания ударений в такого рода фамилиях: Антоновский, Березинский, Богодуховский, Болховский, Борятинский, Булаевский, Гороховский, Гродзенский, Дубровинский, Зарубинский, Зуевский, Керенский, Кирилловский, Кобринский, Михеевский, Муромский, Одоевский, Отрожденский, Путиловский, Рагожинский, Ровенский, Савиновский, Савинский, Сергиевский, Украинский, Ухтомский, Филатовский, Чевакинский; ср. также: Никольский — Никольской, Трубецкий — Трубецкой. — См.: Benson М. Dictionary of Russian Personal Names with a Guide to Stress and Morphology. Philadelphia, [1969]. Наряду с произношением Ергольский, которое отмечается в словаре М. Бенсона, известно и произношение Ёргольский: именно с таким ударением произносил Л. Н. Толстой фамилию своей тетки Т. А. Ергольской (см.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959, с. 372).
58
Происхождение этой фамилии связано с возведением в Петербурге Михайловского замка. Император Павел особенно любил этот замок, и ему доставляла удовольствие похвала новопостроенному дворцу. Отец историка, статский советник И. Данилевский (бывший одним из директоров государственного банка), «пользуясь настроением императора и желая обратить на себя его высочайшее внимание, …написал императору, что, восхищаясь беспредельно „Михайловским“ замком, он, Данилевский, дерзает всеподданнейше просить его величество о дозволении в ознаменование этого прибавить ему, Данилевскому, к родовому его прозванию фамилию Михайловский» (см.: Карнович Е. П. Указ Соч., с. 109—110). Просьба была удовлетворена; таким образом, в соответствии с наименованием замка проситель должен был называться Михайловский-Данилевский. «Этот Михайловский-Данилевский, — говорит Е. П. Карнович, — был отцом известного нашего военного историка, которого, однако, неправильно называли Михайловский, так как собственно он, по происхождению своей прибавочной фамилии, должен был бы именоваться Михайловской» (см. там же).
С ударением на втором слоге (Михайловский) произносилась, между прочим, и фамилия революционера-народника Н. К. Михайловского (1842—1904) (см.: Советский энциклопедический словарь. М., 1979, с. 824).
59
См.: Карнович Е. П. Указ. соч., с. 41. Ср. иную трактовку: наст. изд., с. 28.
60
Что касается фамилии М. П. Мусоргского, то сам он произносил ее с ударением на первом слоге. Вот что говорит об этом А. Н. Римский-Корсаков (сын Н. А. Римского-Корсакова): «…произносил он ее всегда на настоящий русский лад, с ударением на у — Мусоргский, а отнюдь не полонизируя ее, как это теперь многие делают — Мусоргский. Точно так же он имя Д. В. Стасова писал и произносил Димитрий (как „царевич Димитрий“), а вместо Петербург … большею частью писал … Петроград» (см.: М. П. Мусоргский. Письма и документы. Собр. и пригот. к печати А. Н. Римский-Корсаков, М.—Л., 1932, с. 186).
Свидетельству А. Н. Римского-Корсакова, который лично знал композитора, безусловно, можно верить. Вместе с тем, из этого свидетельства явствует, что Мусоргский был пуристом, противником иностранного влияния на русский язык, стремившимся к воссозданию «Исконного» облика слова (как Димитрий, так и Петроград являются церковнославянскими формами; между тем пуризм в России всегда выражается в славянизации языка, т. е. в активизации славянизмов, активизации церковнославянских языковых моделей и т. п., см. об этом: Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка…, с. 69). Известно к тому же, что Мусоргский был небезразличен к форме своей фамилии: так, до 1861 г. он писал ее как Мусорский, в дальнейшем же он предпочитает вариант с буквой г (см.: М. П. Мусоргский. Письма и документы, с. 26, 75). Тем самым не исключено, вообще говоря, что Мусоргский изменил ударение в своей фамилии, подчеркнув ее русское происхождение; отметим в этой связи, что словарь М. Бенсона фиксирует ударение Мусоргский, но Мусорский (Benson M. Op. cit., p. 87). В любом случае мы, несомненно, должны произносить фамилию композитора с ударением на первом слоге — постольку, поскольку сам он произносил ее таким образом; произношение носителя фамилии всегда является решающим и окончательным аргументом.
Фамилия Мусоргский восходит к прозвищу Мусорга, которое носил в начале XV в. родоначальник Мусоргских, князь Роман Васильевич Монастырев Мусорга; эта фамилия писалась ранее как Мусоргской или Мусерской (см.: Любимов С. В. Князья Костровы: материалы для родословной. Мусоргские: опыт поколенной росписи. Псков, 1916, с. 16).
Фамилии на– ов/– ев. Если фамилии на – ский/– ской (– цкий/– цкой) могли быть противопоставлены всем прочим фамилиям как специфически дворянские, то фамилии на – ов/– ев могли сходным образом противопоставляться фамилиям прозвищного типа, т. е. вообще не имеющим какого бы то ни было специального окончания. Так, персонаж комической оперы Я. Б. Княжнина «Сбитенщик» (ок. 1783 г.) Волдырев, который характеризуется как «купец, переселившийся в Петербург из другого города, где он назывался Макеем», заявляет: «…я из своей отчизны переселился в Питер, и к старинному имени приклеил новое прозвание, которое, по обычаю прочей нашей братьи охотников дворяниться, кончится на ов» [61] . Совершенно так же в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» крестьянин Алексей Лохматый, переехав в город и записавшись в купеческое сословие, превращается из Лохматого в Лохматова: «…он теперь уж не Лохматый, а Лохматов прозывается. По первой гильдии…» [62] . Надо иметь в виду, что у крестьян в это время обычно не было фамилий в собственном смысле, а были прозвища, которые имели более или менее индивидуальный характер и во всяком случае могли восприниматься как индивидуальные наименования. Наличие фамилии, тем самым, оказывается социально значимым, оно выступает как социальный признак, характеризующий прежде всего дворянское сословие; естественно, что купцы в этих условиях могли подражать дворянам («дворяниться», как выражается купец у Княжнина) [63] .
61
Княжнин Я. Б. Сочинения, т. II. СПб., 1848, с. 2, 18—19.
62
Мельников П. И. (Андрей Печерский). Полн. собр. соч. (изд. 2-е), т. III. СПб., 1909, с. 484.
63
Подобным же образом городская мещанская речь могла испытывать (в XVIII—XIX вв.) влияние со стороны аристократического светского жаргона. См. об этом процессе: Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка…, с. 52—53.
Вообще, в условиях, когда фамилиями обладают не все, наличие фамилии приобретает очевидную социальную значимость. Вместе с тем, фамилия противопоставляется прозвищу как родовое наименование — индивидуальному. Поскольку индивидуальное наименование (прозвище) характеризует конкретное лицо, актуальным оказывается его непосредственное значение; напротив, значение родового наименования, т. е. фамилии — собственно говоря, ее этимология — как правило, вообще не воспринимается. Так, прозвище Седой как признак индивида ассоциируется с сединой; ничего подобного не происходит между тем, с фамилией Седов; и т. п. Тем самым, стремление избавиться от прозвища в каких-то случаях может быть связано со стремлением избавиться от тех семантических ассоциаций, которые в нем (прозвище) заложены.
Мы говорили о случаях превращения прозвища в фамилию. Возможны, однако, и другие случаи — превращение фамилии в прозвище; при этом, как правило, понижается социальный статус именуемого лица и может актуализоваться значение прозвища. Так, в 1689 г. Сильвестр Медведев — известный книжник и справщик московского Печатного двора — за участие в заговоре Шакловитого, согласно документальному свидетельству, «лишен был образа [иноческого] и именования: из Сильвестра Медведева стал Сенка Медведь» [64] . Итак, ставши расстригой, он получает свое прежнее имя (Семен), которое он имел до того, как стал монахом; но одновременно он лишается своей фамилии (Медведев), которое превращается в значимое прозвище (Медведь), — это соответствует резкому понижению социального статуса Медведева, который вскоре после того был приговорен к смертной казни [65] . Сходным образом, когда Иван Грозный казнил князя Андрея Овцына, последний, по свидетельству современника (Генриха Штадена) был «повешен в опричнине на Арбатской улице; вместе с ним была повешена живая овца» [66] . И в этом случае актуализируется значение фамилии (или, вернее, ее этимология), которая тем самым как бы превращается в прозвище — повешенная овца призвана символически свидетельствовать о наименовании повешенного князя. В подобных случаях время как бы обращается вспять, человек возвращается в прежнее состояние — и это глубоко символично.
64
См.: Белокуров С. Предисловие. — В кн.: Сильвестр Медведев. Известие истинное. М., 1886, с. XXI. Ср.: Прозоровский А. Сильвестр Медведев. Его жизнь и деятельность. М., 1896, с. 335.
65
Еще более ясно это проявляется в другом случае насильственного расстрижения. Так, митрополит Арсений Мацеевич, который выступал против Екатерины и отстаивал независимость церкви от светской власти, по указу императрицы в 1767 г. был расстрижен и стал именоваться «Андреем Вралем» (Попов М. С. Арсений Мацеевич и его дело. СПб., 1912, с. 545). И здесь, опять-таки, осужденный монах лишается не только иноческого имени, но и фамилии: иноческое имя меняется на мирское, фамилия заменяется прозвищем — в данном случае, однако, прозвище никак не связано с образованием фамилии.
Между прочим, и Салтычиха (Дарья Николаевна Салтыкова) в 1768 г. была по приказанию императрицы лишена фамилии: ее запретили называть как по фамилии мужа, так и по фамилии отца — звать ее приказано было Дарьей Николаевой, где Николаева представляет собой не фамилию, но отчество (см.: Салтыкова Дарья Николаевна — Русский биографический словарь, том «Сабанеев — Смыслов». СПб. 1904, с. 70). Лишение фамилии соответствует при этом лишению дворянского звания.
66
См.: Генрих Штаден. О Москве Ивана Грозного. Записки немца опричника (перевод с нем.). [М.], 1925, с. 97.
Любопытно привести пример аналогичного явления — превращения фамилии в прозвище — совсем из другой области, относящейся уже к нашему времени. Речь идет о школьных прозвищах, которые восходят, как правило, к соответствующим фамилиям. Так, попадая в школу, «Соколов» обычно становится «Соколом», «Попов» именуется «Попом», «Киселёв» — «Киселём» и т. п.; этот процесс в точности противоположен процессу образования фамилий, поскольку в свое время прозвища Сокол, Поп и т. п. преобразовывались в соответствующие фамилии (Соколов, Попов и т. п.). Существенно, что эти прозвища вновь выступают именно как индивидуальные, а не как родовые наименования, т. е. выступают на правах личного имени: прозвище Сокол относится именно к данному Соколову и т. п. В последнем случае, однако, превращение фамилии в прозвище не свидетельствует о понижении социального статуса: просто этот переход от официального наименования (фамилии) к более интимному индивидуальному наименованию.
Если представители низших социальных слоев стремились, как мы видели, образовать фамилии на – ов/– ев и тем самым избавиться от прозвищ, то для представителей аристократических родов, у которых личные прозвища достаточно давно уже стали фамильными (родовыми), такое стремление, кажется, нехарактерно: здесь адъективные фамилии прозвищного типа (на – ой/– ый/– ий) могут свободно варьироваться с соответствующими формами на – ов/– ев. Так, Л. Н. Толстой в «Войне и мире» называет Пьера то Безухий, то Безухов — эти формы свободно варьируются в тексте романа, никак друг другу не противопоставляясь [67] . Здесь нет исторической стилизации, т. е. подобные формы, по-видимому, еще могли восприниматься как вариантные. Такая же вариация наблюдается и в фамилии Долгорукий — Долгоруков. В XIX в. кн. П. В. Долгоруков, известный специалист по генеалогии, настаивает на том, что его фамилия должна писаться именно как Долгоруков, но не Долгорукий [68] . Кажется, что дело идет скорее о процессе унификации, чем об исторической достоверности той или иной формы [69] .
67
Это варьирование устраняется обычно в современных изданиях, которые подчиняются унификации.
68
См.: Долгоруков П. Указ. соч., ч. I, СПб., 1954, с. 86—87 (примеч).
69
Ср. наблюдения В. К. Чичагова относительно написания данной фамилии — Чичагов В. К. Указ. соч., с. 103—104, 124—125.
Наряду с варьированием форм на – ов/– ев и форм на – ой/– ый/– ий в дворянских фамилиях может наблюдаться и варьирование с соответствующими формами на – ово/– ево. Так, известный историк и общественный деятель князь М. М. Щербатов (1733—1790) мог еще называться Щербатово [70] . По своему происхождению форма на – ово/– ево представляет собой форму прилагательного в род. падеже; таким образом, форма Щербатово должна рассматриваться как промежуточная форма при переходе от формы Щербатой к форме Щербатов (Щербатой -> Щербатово -> Щербатов) [71] . Иначе говоря, подобно тому, как «Иван Петров сын Федорова» превращается в «Ивана Федорова», так и «Иван Петров сын Щербатово» превращается в «Ивана Щербатова» [72] . Нет ничего удивительного в том, что в дворянских фамилиях — которые оформились раньше других фамилий и отличаются относительно большей консервативностью — могла закрепляться именно такого рода промежуточная форма: Дурново, Хитрово, Сухово, Недоброво, Благово, Плохово и т. п. (с ударением на последнем слоге). Вместе с тем, обращает на себя внимание то обстоятельство, что подобные фамилии сохраняются обычно в том случае, когда они образованы от прилагательного с отрицательной характеристикой [73] : можно предположить, что образованию таких фамилий способствовало стремление их носителей избавиться от ассоциации с соответствующими прилагательными (это же стремление могло обусловливать и изменение в месте ударения) [74] . Фамилии на – ово/– ево должны считаться, таким образом, специфически дворянскими.
70
В «Словаре Академии Российской», например, читаем: «Его сиятельство Князь Михайло Михайлович Щербатово сообщал Академии свои примечания…» (Словарь Академии Российской, ч. II. СПб., 1790, с. VIII). Точно так же князь Ф. А. Щербатов (ум. в 1762 г.) может называться «князь Федор Щербатово» (Материалы для истории имп. Академии наук, т. IV. СПб., 1887, с. 516).
71
Вариантность форм типа Дурной — Дурново неожиданным образом отразилась, между прочим, в вывеске портного, которую приводит Н. С. Лесков в заметке «Геральдический туман»: портново-Алферьев, т. е. «портной Алферьев» (Лесков Н. С. Собр. соч. в 11-ти тт., т. XI. М., 1958, с. 118). Форма портново здесь явно образована по той же модели, что фамилия типа Дурново: подобно тому, как Дурново выступает как производное от Дурной, портново выступает как производное от портной — в обоих случаях форма род. падежа предстает в значении им. падежа.
Любопытно в этой связи, что князья Юсуповы писались в свое время Юсуповы Княжево — без прибавления княжеского титула; компонент Княжево образован от прилагательного княжий, однако прилагательное выступает здесь как эквивалент слова князь, которое служит одновременно и титулом и прозвищем.
72
См. об этом процессе: Чичагов В. К. Указ. соч., с. 99; ср. также наст. изд., с. 14—17.
Особого замечания требует фамилия Петрово-Соловово, где компонент Соловово образован от прозвища Соловой, а компонент Петрово — от имени Петр. Фамилию Соловово своему роду дал Иван Тимофеевич Соловой, участвовавший в 1574 г. в походе Ивана Грозного на Серпухов, а фамилию Петрово — дед Ивана Тимофеевича, Петр Федорович (см.: Воронков Н. Петрово-Соловово Григорий Михайлович меньшой. — Русский биографический словарь, том «Павел — Петр». СПб., 1902, с. 643). Таким образом, Ивана Тимофеевича Солового звали «Иван Соловой Тимофеев сын Петрова»; его потомков должны были называть, соответственно, Петрова Соловово, откуда и появилась фамилия Петрово-Соловово.
73
Это относится и к фамилии Благово, ср. благой ‘дурной’ (Словарь русского языка XI—XVII вв., вып. I. М., 1975, с. 191; Словарь русских народных говоров, вып. II. М.—Л., 1966, с. 306—307.
74
Называние по отрицательной характеристике могло иметь в свое время табуистическую функцию (см.: Селищев А. М. Указ. соч., с. 141; наст. изд. с. 164—165; ср.: Зеленин Д. К. Табу слов у народов восточной Европы и северной Азии. — Сборник Музея антропологии и этнографии, т. IX. Л., 1930, с. 127—129). Как отмечает А. М. Селищев такого рода прозвище «не ассоциировалось со словами обыденной речи, и отрицательного значения его в применении в качестве личного имени не воспринималось»; тем не менее впоследствии такие ассоциации могли возникать, и это могло обусловливать относительно раннюю стабилизацию фамилий рассматриваемого типа.
Иного происхождения фамилии на – аго (Живаго, Веселаго и т. п.). Нельзя считать, как это часто думают, что мы имеем здесь славянизированный вариант фамилий на – вов, т. е. что форма Живаго восходит к Живово и т. п. Как показал Б. Унбегаун, эти фамилии восходят к прозвищам на – ага/– яга типа Верещага [75] . Вместе с тем, именно такого рода осмысление помогло соответствующим прозвищам превратиться в фамилии без специального морфологического оформления.
75
См.: Unbegaun B. O. Les noms de famille russes en – 'ago. — Studia slavica Academiae scientiarum hungaricae, I. XII. Budapest, 1966; наст. изд., с. 139. Показательно в этом смысле отсутствие фамилий на – ого (типа *Живого, *Дурного) при наличии фамилий как на – ово, так и на – аго. Между тем, в древнерусских документах формы на – ого при наименовании людей регулярно встречаются наряду с формами на – ово («князь Иван княж Михайлов сын Долгоруково» и «князь Иван княж Андреев сын Долгорукого» — Чичагов В. К. Указ. соч., с. 103—104); напротив, соответствующие формы на – аго в подобном контексте, насколько мы знаем, не встречаются.