Чтение онлайн

Георгий Федотов писал о кенотизме еще и как о нисхождении к Богу и истине постоянно в сторону пустоты. Такая любовь «находит себе радость в общении с отверженными». Вследствие этого, утверждает Федотов, нельзя забывать об общественном характере русского кенотизма. «В отличие от смирения, он демонстративен и бросается в глаза, потому что он религиозно связан с ближними. Христос спускается именно к ближним; с ними же он разделяет долю общую, даже если он внутренне стремится к любви Бога, а не к любви человечества». [208]

В общественных трансформациях последнего времени кенотические или мазохистские тенденции наблюдаются даже в бытовых, тривиальных тара-барах. Предлагаем таблицу разговорных жанров в период конца СССР — от «высоких» и официальных до «низких» и неофициальных. Прибегая к таким стилям и темам, люди разбирались в собственной судьбе, в темных безбрежных общественных далях. Вот список шагов от плачевного понта до добровольного поражения, «бросающегося в глаза»:

Посмотрите на последние, самые нижние строки: теряете все и приобретаете святость! Это называется «валоризация личности через депривации». Исследователь, составившая эту таблицу, добавляет, что люди в лихие 1990-е, в начале сегодняшних общественных проблем, искали — и до сих пор ищут — в тяжелые времена «талисманы русской добродетели, которые отражали народную святость и моральный статус. Они принимали разнообразные формы: действующие лица из литературы или кино, герои соцреализма — либо официальные военные прототипы, либо простые люди из народа». Под этим имеется в виду, что в изобразительном искусстве, и профессиональном, и любительском, появились портреты пожилых женщин, изможденных страданиями и тяготами жизни, но «светлых от внутреннего достоинства». Бывали и изображения зэков, освещенных нимбом и пригвожденных к кресту. Потеря на материальном уровне из-за детерриториализации была равносильна наградам или статусу на духовном: страдание стало «средством обмена». [210] И это светлое «всё» оркеструется под дивную музыку, особенно после 1991-го. Вот чего хочет и боится понтярщик. Подсознательно.

Верность «личной революции», тем более душевного или духовного характера, — дело такое субъективное, что не передается словами. Можно только учиться на чужом опыте. Если мы хотим разобраться в том, до какой степени мы — сами по себе или как общество — справляемся с революционным потенциалом, обещанным нам «непонтовой» музыкой и выходящим за любые пределы нормального опыта, то надо рассматривать ту же музыку и (очень даже понтовый!) шоу-бизнес вообще. Слушать надо эти многообещающие звуки, уже выходящие из оркестровой ямы. Надо смотреть глянцевые концерты и театральные спектакли. От этической преданности рока до гламурной виртуальности попсы и вплоть до ТВ и просторного «ничего» Рунета русская музыка и шоу-бизнес покажут, на что мы способны, о чем мечтаем и в чем терпим поражение. Наше любимое искусство и его понтовые тенденции — его неуспехи — раскроют наши желания и страхи в любви, общественной жизни, в творчестве и в работе — в четырех категориях риска.

Попытаемся взглянуть на вопросы музыки, показухи, понта и веры (преданности делу) через призму этих двух цитат.

Их можно обсуждать «под одной крышей», так сказать, поскольку природу «шоу, перформанса» и вопросы веры часто обсуждают на православных форумах. К тому же процессы, описанные нами в прошлой главе, дают почву для сопоставления психологии понтующегося с потенциалом духовного вызова. Расстояние от показухи до некоторых традиций русской духовности незначительное: хвастовство находится на грани ошеломляющей скромности. Оно — последняя, почти отчаянная манифестация ложной уверенности, передающая своими жестами подсознательное ощущение тех бескрайних, усмиряющих размеров, перед которыми понтярщик стоит. Где сто грамм — не водка и сто километров — не расстояние.

Православные молодежные сайты в этом отношении строже своих взрослых эквивалентов: они склонны толковать «шоу» с чисто негативной точки зрения, а не как допустимое осуществление потенциала: «Все эти перформансы красноречиво выражают специфику нового театра, ставшего уже “театром самой жизни”, где речь утратила свою смысловую функцию, передав ее жесту, мимике и нечленораздельным звукам. Кроме того, если теперь само бытие — не более чем шоу, как считают деятели актуального искусства, нет смысла противопоставлять искусство и не-искусство». [213] Как бы там ни было, любую «материальную духовность» сложновато полностью совместить с исконными церковными традициями. Мы говорим о новом, неожиданном и нестандартном отношении к вере в собственный потенциал.

На самом деле, конечно, спекулятивность шоу-бизнеса давненько свела философский потенциал показухи почти к нулю. Туг не «пустыня» истины, а иной вакуум. Занятно разбирать реакции русских читателей популярной печати на «неуспешное» шоу, на злоупотребление океаническим потенциалом музыки ради спекуляции. Материальная духовность в таких случаях становится материализмом, на который еще унылее смотреть при его стремлении откреститься от собственных творческих неудач шуточками или серым эстрадным «юмором». Вот характерная и отрицательная реакция на Верку Сердючку за то, что «она» так весело и добровольно прибегает к несмешным и даже обидным народным штампам типа «Без бокала нет вокала!»:

Усиливающееся из года в год самовлюбленное упоение актера собственным имиджем и то и дело проступающая в его сценическом поведении претенциозность эстрадного гранда невольно заставляют предположить, что, аттестуя свою работу как китч, он действительно не испытывает ни малейшего творческого дискомфорта. Он делает именно то, что умеет, и не стремится быть лучше. И это вызывает искреннее сочувствие к талантливому артисту. Даже больше, чем к его зрителям, вынужденным платить дважды за этот юмор. [214]

В такой раздраженной рецензии звучит обида: глубокое (но неоправданное!) ощущение неловкости за собственную «провинциальность», выуженную на поверхность бесталанным лицедеем, — и за представителя страны или целой культуры на Евровидении. Помнится дебютный русский альбом Сердючки: вставляешь диск в плейер и раздается самый настойчивый барабанный бой. Ну… это забавно две с половиной минуты, но, когда трек за треком одна и та же неандертальская тупость тянется, это уже не смешно. Терпение скоро кончается, и становится просто печально из-за того, что такой «прогрессивный» эстрадный номер страдает от собственной отсталости (над которой якобы он одновременно и смеется).

В контексте Евровидения зачастую мы испытываем то же самое: попсе хочется проявиться на международной сцене (даже если конкурс давным-давно обратился в ежегодный супериронический фестиваль китча и сексуальных, чаще всего голубых, инсинуаций). А когда ничего не вытанцовывается, участники сразу стараются отмежеваться от мероприятия, симулируя полное отсутствие интереса к нему, если не пренебрежение. Когда в 2007 продюсер Макс Фадеев вывел на Евровидение по-настоящему качественный поп-сингл вместе с проектом «Серебро» и ничего не вышло, даже пресса сразу продемонстрировала незаинтересованность. Поражение «Серебра» перед Сердючкой, представляющей Украину, объяснилось тем, что «бездуховность победила пошлость, а пошлость победила претенциозность». [215] Тема, видимо, больная.