Чтение онлайн

На культурно-политическое сближение не могло не влиять заключение брачных союзов между представителями ведущих аристократических семейств Италии и России. Иностранные наблюдатели в России замечали, с какой легкостью дворяне, меняя место проживания, продавали родовые владения, не выказывая большой преданности фамильным традициям, если на карту была поставлена финансовая выгода. Август фон Гакстгаузен писал, что русский дворянин «тотчас избавится от своего наследства, если увидит в этом выгоду».

Невзирая на стремления государства отучить дворян расставаться с родовыми землями, русские аристократы распродавали фамильное имущество в масштабах, поражавших заграничных путешественников, причем поведение женщин-помещиц в точности воспроизводило мужское [134] , чему, несомненно, способствовало право русских дворянок реализации своего права на экономическую самостоятельность.

Представители не только столичного, но и провинциального дворянства приобретали роскошные виллы, с размахом отдыхали, вели дела и порой предпочитали российским зарубежные банки. Так, в архивном фонде нижегородских помещиков Шереметевых хранится письмо Адольфа де Равье Сморкревского к Ольге Дмитриевне Шереметевой, в котором содержится предложение о покупке ее римского имения. Другое письмо – из банка Шумахера в Риме, датированное 13 января 1843 г., адресовано В. П. Шереметеву. В нем сообщается о финансовых операциях банка с участием капитала «монсиньера Базиля де Шереметефа», размещенного в этом банке [135] .

С увеличением количества «русского зарубежья» в отношении лиц, выезжающих на постоянное место жительства и, соответственно, переводящих за границу свои имения, был создан Свод Законов о сборах с имений, переводимых за границу. В нем рассматривалось и положение с собственностью, принадлежавшей иностранцам, «служившим в России», ибо в российских столицах к тому времени не только работали европейские посольства, но и были организованы иностранные колонии (как мы видели на примере итальянской).

В Приложении к Своду Законов, изданном в 1839 г., в параграфе 687 указывалось, что «10 % вычету подлежат также по правилам Свода Законов о состояниях, вывозимых за границу, капиталы лиц женского пола, которые, вступив в брак с иностранцами, не состоящими ни в службе в России, ни в подданстве, оставляют по браку отечество и вступают по мужу в чужеземное подданство» [136] .

Лица, оставлявшие православную конфессию, лишались российской недвижимости вообще. Появление данного Приложения к Своду Законов свидетельствовало, на наш взгляд, о том, что браки русских дворянок с иностранцами стали в это время распространенным явлением. Автором были обнаружены архивные свидетельства пристального изучения и конспектирования данного устава знатными итало-русскими семействами [137] . Порядок сохранения имущества, остающегося после русского подданного за границей и после иностранного подданного в России, был определен в конвенции России и Италии от 16 (28) апреля 1875 г [138] .

Количество граждан «русского зарубежья» к середине XIX века возросло настолько, что Европа стала знакомиться с девиантными [139] чертами русского характера: с понятиями «русский гонор» и «русский революционер». Николай I, всю жизнь опасавшийся революционных настроений в России, не мог не ввести в первый уголовный кодекс России – Уложение о наказаниях уголовных и исправительных от 15 августа 1845 г. – специальные статьи, распространяющие действие «сего уложения на российских подданных, находящихся вне государства», и выдачи иностранными правительствами лиц, «совершивших преступные деяния за границей, … для суда над ними в России», хотя общепризнанным принципом международного права в то время был принцип невыдачи политических преступников [140] . Только позднее царскому правительству удалось добиться изменения этого положения при заключении ряда международных договоров [141] .

Благодаря реформам Александра II были убраны запреты на выезд из России, заграничный паспорт подешевел, но несколько скоропалительными выглядят суждения современных публицистов о том времени, когда, якобы, паспорта «за 5 целковых не /выправлял/ себе разве что ленивый…» [142] .

Хорошо известно, например, что выездные документы покидавших страну иногда даже не были до конца оформлены [143] , а при Александре III стоимость загранпаспорта вновь поднялась, но немного – до «пятнадцати рублей в каждое полугодие» [144] . Был определен «срок дозволеннаго пребывания всех вообще русских подданных за границею, с узаконенным паспортом … пятилетний… Ходатайства русских подданных о дозволении им пребывания за границею долее установленных в законе сроков (ст. 189–191, 207, по Прод. 208–210) разрешались Министром Внутренних Дел. 1904 Апр. 19 (собр. узак., 801, I, ст. 48.) [145] .

Отсутствие соответствующего документа могло привести к лишению российского гражданства, а имущество уехавшего переходило в опекунское управление. Государственный налог, взимавшийся с официально выезжавших, превышал 25 рублей и, естественно, что при таких порядках выезжать обычным путем за границу и жить там могли лишь состоятельные люди. Поэтому мы рискнем оспаривать бытующее в современной историографии мнение о данной эпохе как стадии чрезмерной демократизации России, когда «впервые в истории за рубеж огромная масса русских отправляется не в виде армии, но в штатском» [146] .

Нельзя не отметить, что по мере расширения социального статуса выезжавших (к дворянам присоединялись купцы, интеллигенция, разночинцы), общественная и интеллектуальная жизнь русских за рубежом в конце XIX века в отличие от середины XIX столетия попадала под влияние крупных представителей мыслящей интеллигенции – писателей, журналистов, врачей (живших не за счет личных капиталов, а за счет литературного труда, уроков в семьях и др.) – а не продолжавшего шиковать и рефлексировать дворянства.

Многие политэмигранты – подобно А. И. Герцену и Н. П. Огареву – перед выездом распродавали свою недвижимость в России и переводили состояния в Европу. Часть уезжавших часто возвращались обратно, так и не создав за рубежом налаженного быта, особенно после Манифеста 17 октября 1905 г., ставшего своеобразной конституцией буржуазной России, провозгласившей амнистию политическим заключенным, способствовавшей возвращению на родину многих эмигрантов [147] . Вернулись почти все представители народнических демократических партий.

Несмотря на активное общение между двумя народами – после начала процесса Рисорджименто и провозглашения в марте 1861 г. Итальянского королевства во главе с Виктором Эммануилом II – официально Российская империя некоторое время отказывалась признавать единую Италию. «Турин использовал все средства – прессу, дипломатию, организацию давления на Париж и Лондон – для того, чтобы добиться немедленного дипломатического признания Россией» [148] . Установление дипломатических отношений произошло только в июне 1862 г.

В роли посла новой Италии в Россию прибыл Константино Нигра, проработавший в России 6 лет над развитием «наилучших из возможных отношений». В июне 1881 г., за год до отъезда, подводя итог своей дипломатической деятельности, он написал знаменитую фразу, часто определявшую линию взаимоотношений двух стран: «Россия и Италия не в состоянии доставить друг другу «ни особых радостей, ни особых неприятностей («non troppo bene, non troppo male» – В. О.)… Эти 2 страны слишком удалены друг от друга и слишком несхожи, чтобы поддерживать интенсивно сердечные или, напротив, враждебные отношения. Россия стремится распространить свое влияние на «теплые моря», Италия вынашивает балканские амбиции, однако, они не могут быть не конкурентами, ни соумышленниками… Не было, да и не будет никогда такой пары, как Италия-Россия. В данном случае нет тех условий, какие обычно… подталкивают государства либо на путь дружбы, либо вражды» [149] .