Чтение онлайн

Прежде всего, конечно, возникает вопрос о гражданстве. Повторим еще раз: гражданство на основе культуры – базис Русского мира. Не должно быть более разницы между «внешним» и «внутренним» российским государственным состоянием, между эмигрантом и коренным гражданином России. К какой бы национальности они оба ни принадлежали, где бы ни жили и какого бы рода профессиональной деятельностью ни занимались, если оба они идентифицируют себя с русской культурой, значит оба они – граждане Русского мира.

И вот тут, наверное, можно перейти к главному. Гражданство, помимо формального статуса, который еще требует особой юридической разработки, должно, разумеется, содержать в себе и соответствующие полномочия. Оно должно обеспечивать Русскому миру нечто реальное, нечто такое, что ощутимо – сразу же, всеми и с неоспоримой наглядностью. И первым шагом, который может быть сделан на пути создания Русской вселенной, – предоставление новых гражданских прав всем добровольным участникам этого объединения. Прежде всего – прав избирать и быть избранным, права влиять таким образом на политическую и экономическую ситуацию в метрополии.

Конечно, диаспоры не могут участвовать, например, в муниципальных или районных выборах: для этого они недостаточно хорошо знают положение дел на местах. Однако участвовать в выборах президента России, являющегося олицетворением государства, избирать своих представителей в Совет Федерации и депутатов Госдумы, которые будут отстаивать их интересы, диаспоры несомненно должны.

Это будет их первым реальным включением в жизнь современной России. Первым прикладным механизмом, побуждающим членов русских общин к сознательной и созидательной деятельности.

И еще одно буквально напрашивающееся решение. Столицей нового государственного образования может стать Санкт-Петербург. Москва – и так уже столица России, и, вероятно, не следует нагружать ее дополнительными цивилизационными функциями. Это только усилит в ней административный и политический хаос. А Санкт-Петербург как европейский город в России и российский в Европе, город всех мировых религий, созданный именно для совмещения разных этнокультурных смыслов, город, до сих пор сохранивший имперское, метафизическое сознание, потенциал которого пока не используется, как нельзя лучше подойдет на роль центра глобального российского объединения.

Окно отсюда распахивается не только в Европу, но и во весь мир.

Стратегия мессианства

Однако, помимо прочего, есть еще одна особенность нынешней ситуации, которая делает Русский проект жизненно необходимым. Связана эта особенность с самыми глубинными смыслами человеческого бытия.

Поражение СССР в Третьей мировой (холодной) войне привело к тотальному кризису всю российскую цивилизацию. За последние полтора десятилетия страна последовательно прошла через идеологическую, политическую, индустриальную, финансовую и национально-этническую катастрофы. В результате Россия не имеет сейчас ни четко обозначенных геоэкономических приоритетов, ни международно-признанной роли в мировом разделении труда, ни, как мы уже отмечали, своего «национального» места на карте глобальных проектов. Нельзя даже сказать, как в прошлом, что «Россия сосредотачивается», поскольку для сосредоточения все-таки требуется наличие некой стратегической перспективы.

Как ни странно, в таком положении есть определенные преимущества. Тотальное разрушение парадигм очищает пространство для последующего социального конструирования. «Старое» необратимо теряет господство в текущей реальности, и Россия может продвигаться вперед, не встречая системного сопротивления настоящего.

Вместе с тем в «ситуации поражения» присутствуют и серьезные минусы. Парадигмальная катастрофа, то есть крушение всех социальных и мировоззренческих координат, неизбежно приводит к такому же тотальному крушению идентичности. Человек, привыкший к жестко структурированному мирозданию, вросший в сетку традиционных, четко согласованных аксиом, внезапно, будто рыба, вытащенная из воды, оказывается в смысловой пустоте. Он не может, хотя бы интуитивно, ответить на самые простые вопросы: «кто я?», «зачем я?», «как мне жить?», вопросы, которые изначально присутствуют внутри как личного, так и социального бытия. Возникает проблема экзистенциального голода. Несколько упрощая, можно сказать, что речь здесь идет об отсутствии смысла жизни. Однако понятие экзистенциального голода, видимо, значительно шире. Это – ощущение хаоса, царящего за пределами поименованного и обжитого номоса, это – чувство рассогласованности «маленького мира» с «миром большим», это – потребность в трансцендентном познании как необходимом инструменте личного мироустройства.

Как правило, такие проблемы решает религия. Именно религия, призванная давать универсальный ответ на «предельные вопросы» человеческого бытия, обычно гармонизирует мироздание, переводя его из хаоса в логос, совмещает «вселенское» с «человеческим», «вечное» с «сиюминутным» и уже как финальную тему рождает ощущение личного смысла. Более того, кодифицируя нравственность, то есть выражая ее в религиозных нормах и заповедях, которые придают моральной традиции абсолютную, не вызывающую сомнений законность, она образует тем самым тотальную идентичность и обеспечивает за счет нее цельность государства и общества.

К сожалению, в данном случае, религия такой функции не выполняет. Это связано, вероятно, с онтологическими особенностями православия. Являясь по своей аксиоматике одним из самых древних христианских течений, православие, в отличие от более поздних конфессий, не требует от человека никакой светской деятельности: ни совершения «благочестивых поступков» – как это необходимо в католицизме, ни «успеха» на жизненном поприще – к чему обязывают протестантские идеологемы. Спасение души в православии зависит только от веры, но ни в коем случае – от деятельности человека в миру. В результате православие не может по-настоящему социализировать верующего и в критических ситуациях, когда старая парадигма разламывается, включить его в «светский» проект бытия.

Государство сейчас тоже не в состоянии решить эту проблему. Предлагаемая им парадигма западного успеха, выраженная известной формулой «обогащайтесь!», вероятно, не соответствует историческому сознанию россиян, все-таки основанному на социальной отрешенности православия, и потому оказывается приемлемой только для весьма ограниченного класса людей – так называемых «новых русских», действительно занятых личным обогащением. Универсальную идентичность она породить не может. Тем более, что осуществление этой идеологемы в реальности, как уже выяснилось, тесно связано с криминальными экономическими операциями, часто – с прямой уголовщиной, и поэтому дискредитировано в глазах большинства граждан России.

С чисто практической точки зрения, «экзистенциальная пустота» медленно, но неуклонно поднимает социальную температуру общества. Это может быть констатировано по множеству показателей: например, по росту бытового, экономического и политического насилия (как спровоцированного, так и спонтанного, то есть не имеющегося явных причин), по возрастанию количества самоубийств, по прогрессирующему разрушению института семьи, по снижению рождаемости, всегда свидетельствующему о социальном неблагополучии, а также по появлению суррогатных трансцендирующих механизмов – тоталитарных сект и нетрадиционных религий.

Подобная ситуация, разумеется, не может сохраняться до бесконечности. История демонстрирует нам, что социальная энергия, освобожденная в результате крушения идентичности, недолго остается бесхозной. Если ее не удается направить в безопасную трансценденцию, то она структурируется сама – как правило, в идею мессианского типа. А поскольку высокие смыслы, религиозные или социальные, в «ситуации поражения» редуцированы, то и структурирование свободной энергии происходит обычно на инстинктивном уровне. Тогда и возникают соответствующие идеологемы: «Террор – это быстрая справедливость» (слова, приписываемые Робеспьеру), «Германия превыше всего» или «Социализм – светлое будущее человечества». Пассионарный взлет в этом случае может быть очень сильным. Во Франции после крушения парадигмы абсолютизма он выразился в попытке создания громадной империи Наполеона I, в Германии после крушения патриархальных основ – в двух мировых войнах и призраке Третьего рейха, в Японии после «эпохи Мэйдзи» – в образовании Империи Восходящего солнца.