Чтение онлайн

Чтобы покончить с неопределенностью, царившей в русско-ливонских отношениях, и заставить великого князя заключить договор на условиях, отвечавших интересам Ордена, последний решил прибегнуть вновь к авторитету императора, используя для этого посла императора Георга фон Турна, находившегося в Москве зимою 1491/92 г. Из переговоров Георга фон Турна с дьяком великого князя Федором Курицыным можно установить конкретные пожелания Ордена в отношении предполагавшегося договора: 1) вести переговоры не с наместниками великого князя в Новгороде, а непосредственно с великокняжескими послами; 2) не включать в договор формулы о «челобитье»; 3) не включать статьи об обязательстве магистра оказывать русским послам и купцам защиту на море, так как магистру «на мор? воли н?тъ»; 4) не включать статей о русских «цервах и палатах» в Дерите и Ревеле, потому что «магистръ… в т?хъ город?хъ не воленъ»[620]. Таким образом, при посредстве посольства императора Орден пытался добиться не только отклонения вновь проектируемых статей (о «церквах и палатах» в Ревеле и о защите русских купцов и послов на море), но и исключения некоторых формул и статей (о челобитье, о заключении договора в Новгороде с великокняжескими наместниками), имевшихся уже в договоре 1481 г. Эти формулы и статьи ливонские власти рассматривали как уничижающие престиж Ливонии и стремились их упразднить. Однако попытка их успеха не имела: не вступая в обсуждение условий договора, Федор Курицын передал от имени великого князя, что если магистр, архиепископ и епископы желают заключить договор, то они должны бить челом наместникам великого князя в Новгороде и прислать туда для переговоров своих послов[621].

Посольство фон Турна было использовано ливонским магистром не только с целью добиться включения в русско-ливонский договор желательных для Ордена условий. Георг фон Турн прибыл в Москву с более широкими планами, касающимися Тевтонского ордена. Посол от имени римского короля Максимилиана просил великого князя взять «въ свое соблюденье» прусского и ливонского магистров, а также города Восточного Поморья (Данциг и Торн)[622]. Чтобы смысл этой просьбы стал ясным, напомним, что по Торуньскому миру 1466 г. названные города отошли к Польше, а великий магистр Тевтонского ордена стал вассалом польского короля. Поэтому просьба к великому князю о принятии «в соблюденье» Ордена и городов Восточного Поморья означала попытку разрушить руками Москвы здание Торуньского мира, ущемлявшего интересы не только Ордена, но и Империи[623]. Ответ великого князя гласил: «…и коли къ намъ пришлютъ прусский магистръ и ливонский магистръ своихъ людей о томъ бити челомъ, и мы, посмотря по ихъ челобитью, своего для брата Максимиана короля, хотимъ их жаловати, принята ихъ в свое соблюденье, и хотимъ за нихъ стояти и грамоту свою на то имъ дадимъ, какъ будетъ пригоже»[624]. Ответ Ивана III был уклончивым: не отказывая прямо Максимилиану, великий князь решение вопроса отложил на будущее. По существу это означало отклонение попытки Габсбургов использовать в интересах Ордена и Империи силы Москвы.

Сведений о дальнейшем течении русско-ливонских переговоров источники не сохранили. Переговоры завершились подписанием договора, срок действия которого начинался 13 марта 1493 г. Договор 1493 г., как и предыдущий договор 1481 г., состоял из трех особых договоров: новгородско-ливонского, псковско-ливонского и псковско-дерптского.

Г. Козак, имевший в своих руках снятую Г. Гильдебрандом копию псковско-ливонского договора 1493 г., отмечает, что этот договор повторял условия псковско-ливонского договора 1481 г.,[625] восходившего в свою очередь к «Данильеву миру» 1474 г.[626] Содержание псковско-дерптского договора 1493 г. неизвестно, так как текст в руках у исследователей не был. Но указание на существование в конце XV — первые годы XVI в. особого псковско-дерптского договора есть в ряде ливонских документов того времени[627]. Г. Козак полагает, что псковско-дерптский договор 1493 г. покоился на псковско-дерптском договоре 1481 г.[628] Предположение Г. Козака находит опору в следующем обстоятельстве: сохранившийся псковско-дерптский договор 1509 г. повторяет (если исключить новые, введенные в договор в 1509 г. статьи) условия псковско-дерптского договора 1474 г. (см. далее); следовательно, промежуточные между договорами 1474 и 1509 гг. договоры также повторяли друг друга (договор 1493 г. повторял договор 1481 г., а этот — договор 1474 г.).

Новгородско-ливонский договор 1493 г. был заключен между, всей ливонской конфедерацией и «отчиной великого князя», Новгородом, на 10 лет[629]. В отличие от договора 1481 г. представители ливонских городов в заключении договора 1493 г. не участвовали. Это объясняется тем, что в 1487 г. между Новгородом и Ганзой был заключен мирный договор, участником которого являлись ливонские города, входившие в состав Ганзы. Основные статьи новгородско-ливонского договора 1493 г. повторяли условия предыдущего новгородско-ливонского договора, заключенного в 1481 г.: подтверждалась старая граница, купцам обеих сторон гарантировалась беспрепятственность проезда и торговли, подтверждались льготы для новгородских купцов в Нарве. Но повторяя в своей основе условия договора 1481 г., договор 1493 г. включал вместе с тем и новые статьи.

Новой являлась статья об обязательстве магистра и новгородских наместников «ссылаться» послами по поводу всех «обидных дел» и «управу» давать по ним «на об? сторон?». Статья эта гласит: «А о обидныхъ д?л?хъ о всякихъ нам?стникомъ государевымъ великого князя новгородскимъ съ княземъ мистромъ зсылатися послы; такожъ и князю мистру о всякихъ обидныхъ д?л?хъ зсылатися послы съ государевыми великого князя нам?стники новгородскими, и управа дати всякимъ обиднымъ д?ломъ на об? сторон?, по крестному ц?лованью, въ правду, безъ хитрости»[630]. По мнению Г. Козака, статья устанавливала, что из-за преступлений, входящих в сферу уголовного права, магистр должен «ссылаться» с великокняжескими наместниками в Новгороде, а наместники — с магистром с целью передачи виновных суду своей страны;[631] таким образом, согласно интерпретации Г. Козака, получается, что подданные одного государства, совершившие уголовные проступки на территории другого, изымались из-под действия местного суда и предавались суду своей страны. Нам такое толкование представляется неправомерным. Разбирая статьи об «обидных делах» предшествующего новгородско-ливонского договора 1481 г., мы выяснили, что «обидные дела» — это не все уголовные дела, а такие, которые остались неулаженными, вызвали споры и трения между сторонами. Статьи договора 1481 г. устанавливали, что для разбора случившихся перед заключением договора «обидных дел» должны быть созваны съезды ливонских и русских уполномоченных, но на будущее это постановление не распространялось, съезды рассматривались как временная мера. Договор 1493 г. в отличие от договора 1481 г. совместных съездов для разбора «обидных дел» не предусматривал, ливонские и новгородские власти должны были по поводу «обидных дел» лишь «ссылаться», но эта мера вводилась в качестве обязательного правила вообще, действие ее распространялось и на будущее. Мы полагаем, что по договору 1493 г. иностранец, совершивший тяжкое преступление, должен был судиться судом той страны, в которой он находился, но о возникшем деле должны были ставиться в известность власти родной земли.

Новой в новгородско-ливонском договоре 1493 г. была и статья об отмене платы проводникам для послов обеих сторон: отныне послы великого князя и новгородских наместников должны были получать в Нарве безвозмездно проводников для проезда по Ливонии, а послы магистра — в Ямгороде для проезда в Новгород[632]. Статья облегчала и упрощала дипломатические сношения между Россией и Ливонией.

Особенно заслуживают внимания две статьи новгородско-ливонского договора 1493 г., читающиеся в нем в новой редакции. Мы имеем в виду статью, гарантирующую послам великого князя и новгородских наместников, а также новгородцам защиту со стороны ливонских властей, и статью о соблюдении русских церквей и концов в ливонских городах.

Согласно редакции договора 1481 г., ливонские власти должны были «блюсти» новгородца, «как своего н?мчина» «на своихъ городахъ и на земли». Договор же 1493 г. предписывал «блюсти н?мцомъ великого князя пословъ, и нам?стниковъ великого князя новгородскихъ пословъ, и новгородцовъ, на своих город?хъ и на земляхъ и на мори, какъ своего н?мчина, безо всяко? хитрости»[633]. Таким образом, если по договору 1481 г. обязанность ливонских властей оказывать защиту русским послам и новгородцам (имеются в виду, конечно, купцы) ограничивалась пределами Ливонии, то теперь она распространялась и на море. Благодаря этому важному дополнению обеспечивалась в большей степени, чем раньше, безопасность не только проезда русских послов по морю, но и русского торгового мореплавания. Напомним, что соответствующие гарантии в отношении торгового мореплавания новгородцев великокняжеская власть получила от Ганзы по договору 1487 г. Во время переговоров конца 80-х — начала 90-х годов с ливонским магистром великокняжеские представители настаивали на получении обязательства защищать русских послов и новгородцев при проезде по морю и от магистра, но магистр на эти настояния ответил отказом. По договору 1493 г. Орден пошел на уступку и дал желаемое русской стороной обязательство.

Существенные изменения в договоре 1493 г. претерпела и статья о русских церквах и концах в ливонских городах. В новгородско-ливонском договоре 1481 г. эта статья содержала обязательство дерптского епископа и дерптских властей «очистить» русские церкви и Русский конец в Дерпте — обязательство, гарантию в выполнении которого благодаря включению его в договор всей Ливонии давали все ливонские ландесгерры. В договоре 1493 г. эта статья читается в совершенно иной редакции: «А церкви божьи руские въ мистров? держав?, и въ арцыбискупов? держав?, и в бискупьих державахъ, гд? ни буди, и т? церкви держати по старин?, а ихъ не обид?ти»[634]. Согласно новой редакции статьи обязательство «блюсти» русские церкви давал не только дерптский епископ в отношении церквей в Дерпте, но все ливонские ландесгерры в отношении всех русских церквей на всей территории Ливонии, где бы они ни находились. Напомним, что во время переговоров, предшествовавших заключению договора, русские представители добивались включения в договор статьи о русских церквах в Ревеле и Дерпте, но ввиду противодействия Ревеля получили отказ. Теперь ливонские власти фактически приняли это требование, хотя Ревель и Дерпт в статье специально не названы, но несомненно, что формула «церкви божьи руские…, гд? ни буди… держати по старин?» имела в виду в первую очередь русские церкви в Дерпте и Ревеле. Тем самым был сделан еще один шаг по пути создания благоприятных условий для пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии.

Начальная формула Новгород русско-ливонского договора 1493 г., включающая указание на приезд в Новгород к наместникам великого князя и к боярам немецких послов и на их челобитье о мире, повторяла соответствующую формулу договора 1481 г. Таким образом, Ордену не удалось настоять на исключении из договора формулы о челобитье, чего он добивался во время переговоров, предшествовавших заключению договора. Орден и здесь пошел на уступку.

В источниках нет указаний на причины, побудившие Орден пойти на уступки и принять русские требования, касающиеся содержания и формуляра договора. Может быть, некоторое влияние на изменение позиции Ордена по сравнению с той, которую он занимал во время переговоров, оказала постройка Ивангорода в 1492 г. Роль Ивангорода не ограничивалась его военным значением,[635] и новый русский город на берегу Наровы скоро стал играть заметную роль во внешней торговле России, тем не менее постройка его определялась во многом военно-стратегическими и дипломатическими целями. Эта русская крепость, как бы нависшая над Нарвой, должна была служить грозным напоминанием Ордену о силе России[636].

Изменения, имевшие место в договоре 1493 г. по сравнению с договором 1481 г., еще раз подчеркивают основную направленность ливонской политики великокняжеского правительства — содействие развитию мирных экономических сношений с Ливонией. Отметим, что во время заключения договора 1493 г. русское правительство особенно было заинтересовано в упрочении мирных отношений с Ливонией, ибо с 1492 г. оно находилось в состоянии войны с Великим княжеством Литовским. Эта война, вспыхнувшая из-за перехода верховских князей на службу к великому князю Московскому, положила начало длительной борьбе Русского государства с Литвою за возвращение русских земель — борьбе, составлявшей на рубеже XV–XVI вв. стержень внешней политики России и влиявшей на отношения ее с другими странами.

Глава IV

Русско-ганзейские отношения в последней трети XV в.

Русско-ганзейские отношения после присоединения Новгорода к Великому княжеству Московскому

В 70-х годах XV в. русско-ганзейские отношения регулировались договором Новгорода с Ганзой, заключенным в 1472 г. Присоединение Новгорода к Москве в январе 1478 г. на первых порах не внесло ничего нового в положение ганзейского купечества в Новгороде. Более того, Иван III специальной грамотой, которая была выдана, очевидно, во время его пребывания в Новгороде между 29 января и 17 февраля 1478 г., подтвердил прежние привилегии ганзейцев — право свободной торговли их в Новгороде всеми товарами, гарантии беспрепятственного пути и справедливого суда в случае тяжб с новгородцами[637]. В последнем пункте имелось некоторое изменение по сравнению с условиями прежних новгородско-ганзейских договоров: согласно прежним договорам, ганзейцы в случае тяжб с новгородцами подлежали суду тысяцкого, теперь же — суду великокняжеских наместников. Однако это изменение, неизбежное следствие замены выборных должностных лиц Новгорода должностными лицами, назначенными великим князем, не затрагивало прав и привилегий ганзейцев. Подтверждение привилегий ганзейцев Иваном III свидетельствовало о его стремлении в рассматриваемое время не менять статуса ганзейских купцов. Это стремление станет вполне понятным, если учесть, что в присоединенном Новгороде еще сильны были оппозиционные Москве круги и что не были решены задачи подчинения Москве других княжеств (Тверь, Рязань) и освобождения Руси от татарского ига. В данной ситуации нецелесообразно было идти на обострение отношений с ганзейским купечеством.