Чтение онлайн

Для выяснения роли русских церквей в Дерпте представляет интерес одна сфрагистическая находка. В 1957 г. в Пскове была найдена печать, имеющая на лицевой стороне надпись «Печать юрьевская», а на оборотной — «Печать святого Георгия». Эта печать, датируемая серединой XV в., могла принадлежать, по справедливому предположению В. Л. Янина, только церкви св. Георгия в Дерпте[506]. Несомненно, что юрьевская печать св. Георгия применялась в сфере церковных дел: ею скреплялись различные акты церковного характера. Но в то же время сфера применения ее была, как нам думается, более широкой. Печать могла использоваться ввиду отсутствия в Дерпте специальных организаций русского купечества и в сфере гражданских дел — для удостоверения различных актов, связанных с пребыванием и деятельностью русских купцов в Дерпте.

С вопросом о русских церквах в Дерпте в источниках тесно связывается вопрос о Русском конце. Наиболее точный ответ на вопрос о том, что представлял собой Русский конец в Дерпте, дает отчет ганзейских послов о русско-ганзейских переговорах 1498 г. Во время переговоров, на которых затрагивалось и положение русских в Дерпте, представители последнего заявили, в частности: «Дома и помещения (de huser und woninge), расположенные вокруг русской церкви (русских церквей?[507]) в Дерпте, принадлежат горожанам Дерпта (oren borgeren), и нигде никто па них не имел прав, кроме тех, кто записан в городской книге; если в прежние времена некоторые русские, которые были горожанами Дерпта (?), в них жили, то они арендовали эти дома у горожан Дерпта (van oren borgeren), потому что дома находились около русской церкви (русских церквей?), и поэтому то место в их городе получило название Русского конца; равным образом и в Пскове Немецкий берег называется немецким только по имени, но когда какой-нибудь немец туда приезжает, то он должен давать арендную плату тому, кому дома принадлежат»[508]. Из заявления дерптских представителей во время переговоров 1498 г. следует, что Русский конец в Дерпте — это часть города, расположенная около русских церквей, в которой издавна останавливались русские (несомненно, русские купцы), снимавшие здесь для себя помещения у местных горожан[509]. В. Л. Янин на основе находки юрьевской печати св. Георгия полагает, что юрьевская печать была печатью Русского конца в Дерпте и что Русский конец имел свое самоуправление[510]. Это предположение кажется нам преувеличенным. Поскольку русские, жившие в Русском конце Дерпта, являлись лишь съемщиками помещений у местных бюргеров, постольку трудно предполагать, чтобы органы самоуправления находились в их руках. Самоуправление в Дерпте, как во всех ливонских городах, принадлежало местным бюргерам. Что касается юрьевской печати св. Георгия, то она была, как мы уже отметили, печатью церковной, применявшейся в сфере церковных и купеческих дел.

По условиям псковско-дерптского договора 1463 г., как они переданы в Псковской третьей летописи, дерптские власти брали на себя обязательство «Роускии конецъ и святыа церкви… держать по старин? и по старым грамотам, а не обидеть»[511]. Обязательство «держать по старин? и по старым грамотам» предполагало соблюдение, с одной стороны, обычного права, а с другой — норм старых договоров. Таким образом, согласно тексту Псковской третьей летописи, получается, что договору 1463 г. предшествовали какие-то более ранние псковско-дерптские договоры, в которых уже имелась статья о русских церквах и Русском конце в Дерпте.

Однако никакие более ранние псковско-дерптские договоры, за исключением соглашения 1448 г. о возвращении дерптцами псковичам их «старин» (по-видимому, спорных земель в районе Желачки), неизвестны. В договоре же 1474 г., где сохранилась статья о Русском конце и церквах, имеется ссылка лишь на «старину» и крестное целованье (одно), под которым следует понимать, как мы установили, договор 1463 г. Ссылка на «старые грамоты» в договоре 1474 г. отсутствует, а если бы таковые имелись, то несомненно, что ссылка на них была бы внесена в договор. Все это заставляет считать ссылку на «старые грамоты» в Псковской третьей летописи интерполяцией, связанной со стремлением показать в условиях Ливонской войны древность особых прав русских в Дерпте. На самом деле договор 1463 г. был первым в истории псковско-дерптских отношений, в текст которого была включена статья о Русском конце и русских церквах в Дерпте.

Реальное содержание обязательства дерптских властей «держать» русские церкви и Русский конец «по старине» и «не обидитъ» заключалось, очевидно, с одной стороны, в обязательстве обеспечивать неприкосновенность русских церквей, свободу отправления религиозного культа и деятельности русских купцов, связанной с церквами (хранение товаров, празднества), а с другой — в обязательстве гарантировать сохранность имущества и личную безопасность купцов, останавливавшихся в Русском конце в Дерпте.

Одной из причин, побудившей русские власти внести в договор 1463 г. рассматриваемую статью, являлись случаи повреждения русских церквей и нарушения сохранности имущества русских купцов в предшествующие годы[512]. Но хотя эти случаи заставили русские власти обратить внимание на положение русских в Дерпте, их нельзя считать основной причиной, обусловившей появление в договоре 1463 г. указанной статьи. Эта причина была более глубокой. Она коренилась, на наш взгляд, в развитии торговли русских купцов в Ливонии, требовавшем обеспечения там интересов русского купечества, а также во вмешательстве в русско-ливонские дела великокняжеской власти, способной обеспечить эти интересы. Появление рассматриваемой статьи было обусловлено в конечном счете политическими процессами, происходившими в России, — объединением русских земель и усилением великокняжеской власти. Напомним в этой связи, что во время псковско-дерптской войны 1458–1463 гг. великокняжеское правительство оказывало деятельную поддержку Пскову и воевода великого князя Федор Юрьевич участвовал в заключении мирного договора 1463 г.

Другая статья договора 1463 г., появление которой также было связано с вмешательством великокняжеской власти в русско-ливонские дела, — это знаменитая статья о юрьевской дани. Напомним ее текст: «Тогда же и о послин? великихъ княжеи, что въ Юрьев?, а то пискупу великому князю давати цо старин?»[513].

Вопрос о времени и причинах происхождения юрьевской дани и ее реальном значении является загадкой. Сведения по этому вопросу имеются лишь в поздних источниках, в частности в источниках, освещающих русско-ливонские переговоры 1554 г.,[514] и в «Хронике» Ниенштедта, составленной в 1609 г. Как известно, в ходе переговоров 1554 г. правительство Ивана IV выдвинуло требование об уплате дани населением Ливонии за 50 лет в размере 1 марки с каждой души ежегодно. Русские представители настаивали на древности дани. Так, Висковатый заявил, что дань в течение 210 лет не уплачивалась, но 81 год назад обязательство о ее уплате было внесено в договор[515] (имеется в виду псковско-дерптский договор 1474 г., о котором речь еще пойдет). Ливонские послы отрицали факт существования дани. Ниенштедт в своей «Хронике» при изложении переговоров, имевших место по окончании русско-ливонской войны 1501–1503 гг., сообщает, что в связи с требованием великого князя Московского уплатить дань было проведено «исследование», которое показало, что некоторые ливонские крестьяне имели обыкновение держать несколько ульев по ту сторону границы и уплачивали за это какую-то часть собранного меда владельцам земли[516]. Таким образом, по Ниенштедту, получается, что пресловутая ливонская, точнее юрьевская, дань — это всего-навсего оброк медом, уплачиваемый некоторыми ливонскими крестьянами русским владельцам земли. С нашей точки зрения, данные «Хроники» Ниенштедта, как и материалы о русско-ливонских переговорах 1554 г., ввиду их позднего происхождения и тенденциозности не могут служить основанием для выяснения вопроса о происхождении юрьевской дани.

Исследователи пытались решать этот вопрос с помощью различного рода исторических экскурсов. С. М. Соловьев, исходя из факта поражения, которое войска великого князя Ярослава Всеволодовича нанесли ливонским военным силам под Юрьевом в 1234 г., считал, что в основе юрьевской дани лежало обязательство уплачивать дань русским великим князьям, которое, очевидно, было дано дерптским епископом после этого поражения. По мнению И. И. Юрьенса, истоки юрьевской дани следует искать в даннических отношениях к Пскову латышей Толовы, прослеживаемых по источникам еще в конце XIII в. и затем перешедших, как полагает исследователь, на дерптского епископа, поскольку он был слабым членом ливонской конфедерации[517]. К. Штерн полагал, что Иван III для требования юрьевской дани использовал соглашение, существовавшее между дерптским ратом и Псковом, по которому рат должен был ежегодно передавать русским церквам определенную сумму, собираемую в виде налога с русского населения Дерпта[518].

С нашей точки зрения, ни одна из приведенных гипотез не может быть признана окончательной. Из текста договора 1463 г. (в изложении Псковской третьей летописи) можно заключить лишь, что между Дерптским епископством и Псковом (или великими князьями) ко времени заключения договора существовали какие-то давние и неясные (ввиду отсутствия известий источников) отношения, связанные с уплатой епископом денежной суммы. Они не были зафиксированы в договорных грамотах и определялись «стариной», о чем говорят ссылка на «старину», читающаяся в статье о юрьевской дани договора 1463 г., и отсутствие ссылок на «грамоты» — договоры. Эти давние и, повторяем, неясные для нас отношения Иван III использовал для того, чтобы предъявить Дерптскому епископу требование об уплате дани и оформить его в виде соответствующей статьи договора.

В литературе широко распространено мнение о том, что с юрьевской данью великокняжеская власть связывала притязания на Ливонию и что требование уплаты дани являлось выражением стремления великих князей рассматривать Ливонию как свою древнюю отчину, лишь временно попавшую под иноземную власть[519]. Нам представляется, что такое толкование правильно лишь по отношению к кануну Ливонской войны, когда во время русско-ливонских переговоров 1554 г. с требованием уплаты невыплаченной в течение многих лет дани русские представители действительно связывали вопрос об исторических правах России на Дерптскую область, а расширительно и на всю Ливонию[520]. По отношению же к концу XV — началу XVI в. подобное толкование является, как мы полагаем, неправомерным, так как в источниках этого периода нет никаких указаний на стремление великокняжеского правительства связать с правом на юрьевскую дань какие-то особые права на Дерптское епископство, не говоря уже о всей Ливонии. Более того, сам факт равнодушного отношения русского правительства в первой половине XVI в. к многолетней невыплате дани свидетельствует о том, что сколько-нибудь серьезного значения последней не придавалось.

Включение статьи о юрьевской дани, как и статьи о русских церквах и конце в Дерпте, в договор 1463 г. было обусловлено в конечном итоге процессом объединения русских земель и усиления позиций великокняжеской власти. В идеологическом плане эти процессы находили выражение в идее о русском великом князе как главе всего православного мира — идее, еще не вылившейся в форму теории «Москва — третий Рим», но со времени Флорентийского собора и падения Константинополя приобретавшей на Руси все большую популярность. Отражением этой идеи в дипломатической практике русского правительства и являлись статьи о русских церквах и конце в Дерпте и о юрьевской дани, как бы подчеркивавшие стремление великого князя выступить в роли защитника православной веры и интересов русских, находящихся не только на родине, но и за ее пределами.

Сближение Новгорода с Ливонским орденом в 60-х — начале 70-х годов XV в.

Если великокняжеская власть оказывала активную помощь Пскову во время войны с Дерптским епископством 1458–1463 гг., то иную позицию занимало правительство Новгорода: «А новогородцы тогда не помогоша псковичемъ ни словомъ ни д?лом противу Н?мецъ; а псковичи много имъ биша челомъ, они же челобития пьсковскаго не прията»[521].

Более того, в 1465 г., когда отношения между Новгородом и Псковом обострились из-за стремления псковичей освободиться от суда новгородского владыки, новгородское правительство просило ливонского магистра об оказании помощи против псковичей, обещая со своей стороны помогать Ордену против них. По словам составителя Псковской третьей летописи, новгородцы «съединишася съ Немци, что новогородчомъ съ единого с Немци на псковичъ стати». Однако дело до войны не дошло. В результате переговоров конфликт удалось уладить, и в 1465 г. Новгород и Псков заключили мир[522].