Чтение онлайн

В очень большом особняке с двором, в конце Красной улицы, недалеко от обелиска 200-летия Кубанскому Войску, на застекленной веранде второго этажа, три казака-корни-ловца шьют... дамские туфли.

— Кому Вы это шьете? — спрашиваю.

— Барыне... — отвечает старший.

— Какой барыне? — уточняю вопрос.

— Да жене нашего корнета, — с улыбкой поясняет он.

– — А где остальные мастера? — допытываюсь.

— Одни в городе, а некоторые в отпуску, — доверительно говорит старший.

Появился корнет Ярошев. Стройный, высокий, плечистый и очень любезный. Его лета и подстриженная борода с сединой совершенно не гармонировали с его чином. Разговор с ним был корректный и короткий. Он был рад познакомиться «со строгим полковым адъютантом», как он выразился. Но дело было не в адъютантстве. Он говорил, докладывал старшему офицеру полка, прибывшему с фронта и имевшему чин подъесаула. Тогда, в 1918 г. и в начале 1919-го, когда еще не было производств в следующие чины; когда многие старые офицеры по тяжким боевым условиям гражданской войны не могли принять в ней участие; когда офицерский состав нес большие потери убитыми и ранеными; когда сотнями на фронте командовали сотники и хорунжие, а полками даже подъесаулы — этот чин тогда считался очень солидным. Он говорил первым долгом о пройденном боевом стаже в Великой войне 1914-1917 гг., не говоря уже о законченном военном образовании. Доклад-оправдание корнета Ярошева меня не удовлетворил, работы его мастерской на пользу полка, конечно, не было. Результат же был таков: когда я вернулся в полк, Бабиев как-то смущенно спрашивает о моем разговоре с Яроше-вым. Я доложил суть разговора и «работы мастерской» и тут же задал ему вопрос — «а что?»

— Да, я получил слезливое письмо от корнета: он просит остаться с мастерской на месте. Он старый человек, ну я и ответил согласием, — сказал и как-то неловко улыбнулся.

2 февраля 1919 г. я принял в командование Корниловский полк. Тогда в полку были такие молодецкие офицеры-правдисты, как Васильев, Литвиненко*, Мартыненко, Лебедев, Лопатин, Дорошенко и другие, все старые корниловцы и знавшие все, что было в полку. Собрал их, поговорил и распорядился о присоединении «мастерской» к обозу 2-го разряда. Корнет Ярошев, по старости лет, сам ушел из полка, т. е. остался жить в Екатеринодаре в собственном доме, как жил и раньше.

Это было еще малое тыловое зло, но это было зло, которое нужно было уничтожить. Бабиев решил перевести обоз

2-го разряда из Усть-Лабинской в свою родную Михайловскую станицу. Должен подчеркнуть, что он всегда советовался со мной. На это я ему ответил, что «это нехорошо; будут разговоры в полку, что командир полка полковой обоз устраивает в своей станице по каким-то личным соображениям». При всей своей горячности и властности, Бабиев часто был очень сговорчив. Мои доводы он понял, и обоз был переведен в станицу Лабинскую. Там нашли «приют» многие. Потом полк несколько месяцев был на Маныче, вел бои, голодал, а его «полковое снабжение было за тридевять земель» и полку ни в чем не помогало. Об этом потом. Но по горькому опыту убедился, что в гражданской войне совершенно не нужен был обоз 2-го разряда, так как части питались «местными средствами» и его не видели.

Возвращение в полк. Новые назначения

Бабиев рад моему возвращению. Сейчас он оставлен «за командира бригады» (корниловцы и екатеринодарцы). За него полком командует подъесаул Сменов, но он говорит мне, чтобы я как старший в чине не принимал бы полк, так как дня через два возвращается полковник Муравьев, настоящий командир 1-го Екатеринодарского полка, и он сразу же вернется в полк.

Наконец, мы в штабе своего полка, но там кроме денщиков никого нет. Мы ждем. С темнотой приходит командующий полком, мой старый друг Сменов.

— Фед-дя-а!.. дорого-ой! ты знаешь, где я был? — были первые его слова. И тут же возбужденно продолжает: — Генерал Врангель приказал согнать всех мужиков на площадь у сельского правления и держал к ним речь. Даже я не понял, что он говорил, а мужики, стоя без шапок, только чесали в своих затылках. Вот где может быть наша гибель, — покрутив головой, закончил он и не стал передавать мне содержание речи Врангеля.

9 ноября назначена дневка всей 1-й Конной дивизии. С временно командующим полком, подъесаулом Сменовым, мы говорим в этот день много и обо всем. Говорит больше он, а я слушаю. Он мне всегда нравился своим анализом всего, что делается вокруг. Он очень опытный казак и старый службист. В 1910 г. в Оренбург из полков прибыло несколько десятков вольнопределяющихся для держания вступительного экзамена в военное казачье училище ото всех войск, кроме Донского. Распоряжением коменданта города все мы были размещены в большом доме, и старшим над нами был назначен фельдфебель одного из Кубанских пластунских батальонов, Михаил Сменов, прибывший из Закавказья. Он почему-то не был в ранге «вольноопределяющегося», т. е. — его погоны не были обшиты трехцветными «витейками», определяющими положение этого воинского «нижнего чина», а на малиновом погоне красовался «золотой галун» фельдфебеля. Маленького роста, сухой, подтянутый, воински отчетливый — он нам всем понравился. К тому же он хорошо пел хоровые казачьи песни. Мы, кубанцы, скоро все перешли с ним на «ты», а я лично — искренне подружился с ним. Но экзамена он не выдержал, остался жить в Оренбурге как ушедший «на льготу казак», готовился и только через два года, в 1912 г., выдержал экзамен и поступил юнкером «в общий класс». Я тогда был уже на старшем курсе, во 2-м специальном классе и взводным портупей-юнкером. Дружба наша усилилась, и вот теперь — мы в одном полку, храбром Корниловском конном.

Происходя из очень бедного казачьего семейства, он упорным трудом достиг офицерскаго чина. Видимо, от этого он и стал «анализировать» события и во всем искать правду». За это его недолюбливал Бабиев, делающий все горячо, «скопытка». Сменов отвечал ему тем же. К тому же Сменов тогда был настроен очень либерально.

Из штаба генерала Врангеля в полки прислали воззвание генерала Деникина, с указанием — «за что борется Добровольческая армия?» Эти воззвания приказано разбрасывать по селам конными разъездами. Миша развернул передо мною почти аршинного размера листы, в которых напечатано «о земельном вопросе, о конечной цели борьбы и о будущем государственном строе, который «выявит» сам народ».

— Ну, почему не написать прямо: через Учредительное собрание, — нервничает он. — Нет... тут есть какая-то хитрость. Народ этого не поймет и не поверит. Да и какая это пропаганда в каких-нибудь двадцать листов, данных мне в штабе?! — продолжает он все также нервно.

Он рвет один лист. Потом садится за стол, берет карандаш, зачеркивает слова «народных представителей» и вписывает на их место — «за Учредительное собрание». Карандаш у него плохой, зачеркнутое и написанное плохо видно, но он доволен и добавляет: «Пусть крестьяне хоть будут знать, за что мы боремся». Все мы тогда и не интересовались, и не разбирались в политике, почему я и смеюсь над своим Мишей и этим его как бы успокаиваю. Кроме того, все мы, строевые офицеры, считали, что политика — не наше дело. Наше прямое дело было: чтобы войска не обижали жителей; чтобы наш приход в села был бы для крестьян приятен; чтобы они видели в нас друзей, освободителей, а не врагов, насильников, карателей.

Генерал Врангель пишет, что 6 ноября был вызван генералом Деникиным на станцию Рыздвяную (вторая станция от Ставрополя на Кавказскую), где в поезде генерал Деникин объявил мне о назначении меня командиром 1-го Конного корпуса, в состав которого, кроме моей (1-й Конной дивизии), включалась 2-я Кубанская казачья дивизия полковника Улагая. Последняя прорвавшимся из Ставрополя на северо-восток противником была оттеснена из района деревень Ду-бовка—Тугулук и ныне располагалась в районе села Донского. 1-му Конному корпусу приказывалось продолжать преследование Таманской красной армии, действуя к северу от железнодорожной линии Ставрополь—Петровское. К югу от этой линии наступали части генерала Казановича и 1-я Кубанская казачья дивизия генерала Покровского.

Полковник Науменко отбыл в Екатеринодар (до атаки Ставрополя) на заседания Кубанской Рады. Полковник Топорков вступил в командование 1 -й Конной дивизией. Бригада полковника Мурзаева (Линейцы и Черкесы) временно оставалась в подчинении генерала Казановича (1-я пехотная дивизия). Взамен ее мне передавалась из 3-й пехотной дивизии (полковника Дроздовского) бригада генерала Че-котовского — 2-й Офицерский конный и 1 -й Черноморский казачий полк (стр. 88, 91 и 92).

Маленькое примечание: обо всем этом мы узнали только числа 12 ноября в селе Константиновском и были удивлены (мы, офицеры Корниловского полка), что конный корпус, состоящий исключительно из десяти Кубанских полков, назван только «Конным», когда фактически он был чисто Кубанским. Это, естественно, задевало нашу войсковую гордость.

10 ноября 1918 г. дивизии двинулись: 1-я Конная — на село Константиновское, а 2-я Кубанская — на село Благодатное. Авангардом от 1 -й Конной шел Корниловский полк.

В холодный пасмурный вечер мы достигли села Кон-стантиновского. Красные неглубоко окопались западнее его и встретили наш полк огнем. Цепи их тянулись далеко на юг и на север от села, насколько хватало глаз. Дул холодный восточный ветер. Казаки в овчинных полушубках (кожухах), закутанные в бурки и башлыки, были отличной мишенью для красных. Сменов рассыпал сотни в лаву. Две левофланговые сотни бросились в шашки и сбили пехоту, но в это же время из балки и во фланг кучной массой выскочил неожиданно красный эскадрон, опрокинув и отбросив наши жидкие лавы, так же быстро скрылся назад. Здесь был упущен момент, и полк, «на плечах красных», не ворвался в село. Но странно было то, что мы не видели позади себя не только что всей нашей 1-й Конной дивизии, но мы не видели и своего бригадного 1-го Екатеринодарского полка вместе с полковником Бабиевым. Полки тогда были малочисленны, но и одной головной бригады было достаточно, чтобы в тот момент ворваться в село и закрепить его за собой. Тогда была еще странная манера — растягивать полки в длину и ширину, вместо того чтобы «бить кулаком» и в одну точку.