Чтение онлайн

К ночи Корниловскому полку приказано было отойти к станице, оставив на буграх сильное сторожевое охранение. Полк входит вновь в Безскорбную. Было очень темно. У одного из казачьих дворов стоит спешенная конная группа около двух взводов. На фронте было принято: проходя всякую воинскую группу, спрашивать — какая часть? или — какой полк? Бабиев любил спрашивать громко и на черноморском языке.

— Якого полка? — крикнул он в темноту.

Так как из пяти казачьих полков 1-й Конной дивизии четыре были черноморских, то к казакам в подобных случаях, в темноте, чтобы «родным языком» сразу же сказать им о себе, что идут свои же казаки, — все офицеры обращались именно с этуми словами, по-черноморски.

Бабиев хотя и был исключительным и «правоверным ли-нейцем», но ему очень нравились казаки-черноморцы, и он мог сказать несколько слов на этом, для него трудном, черноморском наречии.

— Ынгыр... гыр-гыр-дыр... та чорти — якогось Ынгыр-ланського драгунського!.. — ответил ближайший казак в темноте.

Бабиев был в восторге и весело расхохотался. Сам он, безусловно, большой казак — «казакоман», как тогда принято было определять подобных орлов, и был очень дисциплинированный офицер, далекий от неуместной критики своего начальства, отдающий должную и похвальную дань русской кавалерии и кавалерийским офицерам, находившимся при генерале Врангеле, но и его все же возмущало следующее:

1. В штабе дивизии не было и одного офицера-казака.

2. От полков требовалось бесчисленное количество конных вестовых ко всем офицерам-кавалеристам, находившимся при штабе дивизии, и часто — строевые казачьи лошади с седлами.

3. Из полков отнимались бойцы для формирования Ин-германландского гусарского полка при штабе дивизии.

До сотни казаков там было для разных назначений, тогда как сотенные командиры дорожили буквально каждым казаком в строю. Кто командовал на войне сотней, тот отлично поймет этих командиров. И главное еще: штаб дивизии требовал от полков «лучших казаков». Конечно, таковых им не давал ни один полк. Посланных возвращали обратно, с приказом «заменить лучшими», но им посылались вновь — як нэ Иван, то Дэмьян...

Это была настоящая война между штабом дивизии и полками — долгая, непримиримая и постоянная. И побеждали, обыкновенно, сотенные вахмистры, которые назначали казаков.

Об этом Ингерманландском полку генерал Врангель пишет: «В двадцатых числах сентября 1918 г. прибыла ко мне группа офицеров-кавалеристов, большею частью, бывших офицеров Ингерманландского гусарского полка. Из офицеров-кавалеристов я сформировал при дивизии ординарчес-кий взвод. Впоследствии мне удалось его развернуть, и он послужил ядром к восстановлению Ингерманландского гусарского полка» (Белое Дело, т. 5, стр. 79).

Конечно, все это было хорошо и естественно, если бы этот полк формировался из солдат, оставив в покое казаков, и не ослаблял бы полки. Но в этом-то и было главное зло, что все ложилось на казаков.

Казаки не хотели идти туда. И не хотели по психологическим причинам. Как ни странно — у казаков и офицеров-ка-валеристов не было никакого «общего языка». Кавалеристы совершенно не умели говорить с казаками. У нас всех казаков называли на «ты», по фамилии, иного и по имени — Пэ-тро, Грыцько, а не зная — кричишь порой так: «Эй, козаче! хлопче! давай коня!» — и казак, услышав это, быстро выполняет приказание.

Там же, при штабе дивизии — было совсем иное. Кавалеристы не знали, говорить ли казаку «Вы» или «ты». Больше называли на «Вы», что для рядового казака было тогда странно и отчужденно. Фамилии же казачьи они плохо запоминали. Да и как их можно было запомнить, такие «странные», как, например — Нидилько, Шрамко, Супоня, Мамрак, Индыло...

Второпях кавалерист требует свою лошадь. Фамилию казака, конечно, не помнит, и он выкрикивает:

— Эй, казак! вестовой! да давайте же мне, наконец, мою лошадь! — возмущенно кричит он. И казак только по внешности офицера видит, что это его барин. И он с досадой за слово «вестовой», словно «лакей» лениво подводит ему коня, а сам думает: «хай бы вин тоби здох...».

Все прибывающие офицеры-кавалеристы, конечно, были без лошадей и без седел. Где же их было достать? Да, конечно, опять-таки в полках... И самое благое начинание генерала Врангеля — формировать кавалерийский полк — вносило только неприятности в дело, в жизнь, и портило взаимоотношения.

Бабиев навсегда запомнил этот «исторический» казачий ответ ему и часто повторял, как анекдот, в своей среде.

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ

Рано утром 21 октября Корниловский, 1-й Екатерино-дарский и Черкесский полки, под общим начальством полковника Науменко, пройдя вверх по реке Уруп версты три-четыре, спокойно переправились вброд через реку у села

Ливонского, которое находилось на правом берегу Урупа. Круто повернув на северо-запад, прошли до уровня Без-екорбной, остановились и спешились. Красных на месте вчерашняго боя не оказалось. Для выяснения обстановки, на север, в направлении крестьянского села Успенского, послана разведывательная сотня.

Нам всем так наскучило безрезультатное хождение «по Урупу», переход за Уруп и обратно, что и Науменко, и Муравьев, и Бабиев, уйдя из станицы Безскорбной на север, за гребни, скрывшись из глаз генерала Врангеля, решили передохнуть, точно выяснить боевую обстановку и уж тогда действовать. А чтобы все были «в курсе дела», Науменко собрал вокруг себя командиров полков и всех командиров сотен, и мы все лежим под бугорком, слушаем старших. Командир 1-го Екатеринодарского полка полковник Муравьев резко критикует генерала Врангеля: что мы все время «толчемся на месте», действуем разрозненно вместо того, чтобы собрать всю дивизию «в кулак» и ударить на красных в одну точку, прорвать их фронт и потом бить по частям.

Полковник Бабиев молчит, но видно, что и он разделяет взгляд Муравьева, но как молодой полковник и только недавно принявший полк — он молчит. Командиры сотен, на которых ложилась основная боевая работа, полностью находятся на стороне Муравьева. Полковник Науменко очень ласково успокаивает Муравьева, но по тому, как он улыбается, также видно его сочувствие словам не всегда сдержанного Муравьева. Во всяком случае, сейчас, здесь собралась чисто строевая среда офицеров, которые думают однородно. И так как полковник Науменко являлся старейшим офицером 1-й Конной дивизии, который допускал свободно выражать свое мнение подчиненным, чтобы лучше быть в курсе всякого дела, — то вот ему это мнение и выражали.

Прискакал казак с донесением от разведывательной сотни об обнаружении противника, который наступает на нас. Офицеры бросились к своим полкам. Разведывательная сотня отходила шагом, лавой. Пехота красных, в две длинных цепи, шла уверенно вперед, так как ей никто не сопротивлялся. И вот, когда она поравнялась с полками, скрытыми в ложбине, — Науменко, в голову, в конную атаку, бросил Корниловский полк Бабиева.

Солнце было на закате. Морозно, холодно, но сухо. Казаки и лошади промерзли. Как полагается по уставу «для атаки на пехоту» — Корниловский полк шел тремя эшелонами, по две сотни в каждом, развернутым строем. Бабиев шел во втором эшелоне. 1 -й Екатеринодарский полк шел следом, «в линии колонн», как поддержка. Черкесский полк — резерв Науменко.