Чтение онлайн

А конь, весь в пене и пыли,

Почуя волю, дико мчался —

Скрываясь в огненной дали...

Наконец, Бабиев закончил «свое учение» и глянул в нашу сторону.

— Господин полковник... с первым дивизионом, после неудачной атаки — прибыл, — рапортую ему.

— Зачем же Вы перескочили через ручеек? — с упреком и еще не успокоившись, горячо спросил он.

— Потому что он неожиданно встретился перед нами, —• в тон отвечаю ему. Бабиев это знал, но ему надо было «говорить», чтобы в разговоре, в цукании — забыться от неудачи.

— Господин полковник, я ранен... позвольте сделать перевязку? — докладываю ему.

— Так чего же Вы молчите?! — вдруг крикнул он. — Доктора сюда! — бросил он в сторону. Но когда я повернул голову туда, куда были брошены его слова, — я увидел, что полковой зауряд-врач Александров, сидя на корточках, перевязывал ногу прапорщику Александру Хлусу, раненому также.

Мой вестовой Федот Ермолов помог вложить мне шашку в ножны. Раздели, на холодном ветру перевязали. Пуля навылет прошла через' мякоть правого плеча. Пальцы руки работали, но саму руку поднять я не мог. Нас, раненых офицеров, немедленно же отправили в Успенское, в дивизий-ную летучку, начальницей которой была супруга генерала Врангеля.

— Как мой муж?! — тревожно спрашивает она.

— Бой окончен, и Ваш супруг жив и здоров, — успоко-ил я ее.

Наша хозяюшка-крестьянка села Успенского была

удивлена:

— Ведь Вы же выехали здоровым... и вдруг так скоро ранены! Вот страсть-то! — говорит она и не знает — чем же меня накормить.

В этом сказалось сердолюбие русской женщины: «выехал здоровым, а вернулся раненым». Словно раненым может быть только «нездоровый человек», т. е. больной, или должен быть ранен сразу же, в хате...

К ночи полки вернулись в Успенское. Бабиев выразил радость, что я ранен легко. Ночью — мы вновь вместе. И говорим о причинах неудачной атаки.

— Неповоротливы «хохлы», — сокрушается он. — А этот прапорщик Дзюба!.. Я его ругаю, на чем свет стоит, а он смотрит на меня исподлобья и... молчит. Этак может вывести каждого из терпенья, — горячится он и теперь. А я слушаю его и улыбаюсь, улыбаюсь. «Горяч ты, Коля, — думал я, — но ты же и молодец, и как таковой ты скоро поймешь храбрых своих корниловцев, в массе состоявших из черноморских казаков».

Напутствуемый добрыми пожеланиями Бабиева, с просьбой «не задерживаться в тылу» и скорей возвращаться в полк, — утром 25 октября, с Хлусом и ранеными казаками, со станции Коноково — выехали поездом в Кавказскую.

За этот мой период пребывания в Корниловском конном полку, с 13 сентября до 25 октября 1918 г. — полк понес следующие потери в офицерском составе:

1. Полковник Федоренко — убит 13 сентября у ст. Михайловской.

2. Есаул Удовенко — убит 18 сентября у ст. Курганной.

3. Прапорщик Шевченко — убит 15 октября у хут. Абдурахманова.

4. Зауряд-хорунжий Карякин — убит 18 октября у ст. Урупской.

Ранены:

1. Полковник Бабиев — у ст. Урупской 13 октября.

2. Сотник Васильев — у хут. Абдурахманова 15 октября.

3. Полковник Артифексов — у хут. Стасикова 16 октября.

4. Подъесаул Черножуков — у хут. Стасикова 16 октября.

5. Сотник Мишуров — у ст. Урупской 18 октября.

6. Прапорщик Хлус — у ст. Убеженской 24 октября.

7. Подъесаул Елисеев — у ст. Убеженской 24 октября.

За этот период времени было убито и ранено очень много казаков. Войсковая история никогда не будет знать их имена — подхорунжих, урядников, приказных и казаков, так как нет полкового архива и участников этой героической эпохи никого не осталось в живых.

В книге генерала Врангеля «Белое Дело» (т. 5, стр. 86) идет описание, расходящееся с действительностью и с датами. Вот оно; «На рассвете 26 октября я с Корниловцами и Екатеринодарцами, переправившись через Кубань, спешно двинулся к Армавиру, одновременно послав приказание полковнику Топоркову также идти туда. Сильнейший ледяной северный ветер временами переходил в ураган. Полки могли двигаться лишь шагом. Плохо одетые казаки окончательно застыли. Около полудня наши обе колонны почти одновременно вошли в соприкосновение с противником, последний, уклоняясь от боя, бросился на северо-восток, здесь был перехвачен частями полковника Топоркова и жестоко потрепан. Угроза Армавиру была устранена, и я приказал отходить на ночлег полковнику Топоркову в хутора Горькореченские, полковнику Науменко к станице Убеженской. Сам я проехал в Успенское».

Здесь, видимо, спутаны даты. Корниловцы и екатерино-дарцы из села Успенского выступили на правый берег Кубани 24 октября, но не 26-го. Если 22 октября «разбитый противник бежал», как пишет генерал Врангель на стр. 85, то — победные Корниловский и 1-й Екатеринодарский полки не могли же оставаться в ничегонеделании в селе Успенском ровно три с половиной дня, т. е. — полдня 22-го и потом полные дни 23, 24 и 25 октября?

1-я Конная дивизия все время действовала разрозненно, а полковник Топорков со своими полками — запорожцами и уманцами — действовал просто изолированно от дивизии. Мурзаев также. И если посмотреть на схему, то видно, что все три бригады дивизии действовали не только что в различных, но прямо в противоположных направлениях. После неудачной атаки Корниловского полка 24 октября оба полка, в тот же день, к ночи, вернулись в село Успенское, но не в станицу Убеженскую, до которой не дошли.

Неприятно звучит и фраза, что — «Полки могли двигаться лишь шагом». Конский состав тогда в полках был достаточно хорош, так как вся дивизия шла походом по своим родным станицам с богатым и гостеприимным населением, и всего было вдоволь как для казаков, так и для лошадей.

Не соответствует действительности и то, как пишет там же генерал Врангель, что — «Плохо одетые казаки окончательно застыли». В полку у Бабиева «не застынешь»... Да и в остальных полках так же. Боевой дух казачества в то время был очень высок. В психологии и офицеров, и казаков война шла освободительная, полная порыва, как и необходимости. Не ослабляло этих качеств у казаков порою не совсем умелое боевое руководство.

В дни эвакуации

Наш поезд переполнен ранеными. Со мной сидит подпоручик, «рядовой офицерского батальона» 1 -й пехотной дивизии генерала Казановича. Он легко ранен в ногу и был очень рад этому, чтобы «хоть немного отдохнуть в тылу», как он сказал. Но как он восхищается храбростью своего офицерского батальона!

«Наш батальон наступает с винтовками на ремне на одном плече, и красные этого не выдерживают, — говорит он, но добавляет: — Батальон несет очень большие потери. Я сам ранен глупо: шли в рост... когда лучше бы было сделать перебежки. Но офицерский батальон — это сталь, и поэтому — ничуть не страшно. Своих не выдадут, потому что — мы все офицеры», — закончил он. Я ему сочувствовал и вполне понимал все. Русская пехота всегда была доблестная, стойкая, но офицерские части — и должны быть в особенности таковыми. В полночь поезд с ранеными прибыл на станцию Кавказскую.

— Фед-дюш-ка... ты ранен?! — заголосила мать, и весь дом был поднят на ноги.

—Я ранен легко... и я с вами... чего же вы плачете все? — с улыбкой, но твердо говорю, чтобы прекратить эти ненужные слезы.

— Ну-да... но в тебя стреляли!., И могли ведь убить?! — говорит сокрушенно мать. А когда сказал, что я голоден, так как ел только вчера утром, то это сразу же оздоровило всех.

Я лечусь дома, хожу на перевязки в местную войсковую больницу и, когда стало легче, через неделю поехал в Ека-теринодар, по делам полка. В станице Усть-Лабинской находился громоздкий наш обоз 2-го разряда, а в Екатерино-даре имелась «полковая швальная мастерская» под начальством 60-летнего корнета Ярошева, богатого «мукомола», и помещалась в его собственном доме. От этой мастерской полку не только что не было пользы, но она и не имела связи с полком при его ежедневном походе и боях. Кроме того, корнет Ярошев на требование еще подъесаула Безладнова присоединиться к обозу 2-го разряда в Усть-Ла-бинскую просто игнорировал это распоряжение командира полка. Бабиев просил меня выяснить — что там?