Чтение онлайн

Охранники, увидев его бледное, закопчённое лицо и расширенные зрачки, перепугались не на шутку, чаем отпаивали, уже «неотложку» собирались вызывать. Но обошлось. Отсиделся Лёня немного в тёплой будке, снова щитовую проверил — рубильник-то и правда был выключен, загадка! — рукавом испачканным глаза протёр и, махнув рукой, опять на стремянку полез.

Ну безбашенный, говорю вам. Я бы на такое даже подписываться не стал, вызвал бы экспертов. А этот — упёртый, как экскаватор, прёт до упора, своё дело знает.

И ведь разобрался с проблемой! Нашёл тот самый злополучный обрыв. Правда, украшательство это мигучее после его вмешательства цвет потеряло совсем, считай, вместо весёлых разноцветных огоньков теперь по фасаду конторы скучно и деловито бегали однотонные белые вспышки. Но электрику-то какая печаль? Работа сделана, акт подписан, оплата получена — что ещё нужно для счастья?

А мы потом ещё долго вспоминали этот случай, качали головами да говорили: «Лёня — он такой. Либо в огонь, либо в воду. Зато дело доводит до конца».

Посмеялись и забыли — да не тут-то было. Видно, в тот день в Лёнькину душу не просто ток ударил, а целая новогодняя сказка проскочила с перенапряжением.

С той поры куда бы наш Лёнька ни приехал, получался не ремонт, а чистое волшебство, хоть цирк с фокусами устраивай. То уличные фонари после выезда нашей бригады вдруг начинали переливаться, как жуки-светлячки, разноцветными огнями, то в самой что ни на есть строгой администрации в каждом кабинете лампочки, будто с ума посходив, всеми цветами радуги сияли. Один раз в больнице починил розетку — так свет в коридоре заиграл таким тёплым, золотистым светом, что пациенты стали выздоравливать на глазах, а главврач чуть со стула не падал от изумления, читая недельные сводки.

Сначала думали — совпадение, шутка такая у Вселенной. Потом присмотрелись: везде, где Лёня поработал, начиналась эта самая светомузыка. Будто в нём что-то фундаментально перемкнуло после того взрыва — и теперь он невольно, сам того не желая, заряжал электричество самой что ни на есть настоящей магией, волшебством разноцветным. Паранормальщина и полтергейст в одном флаконе, а с виду — обычный мужик, типа нас с тобой, в замызганной робе и с пассатижами за поясом.

Мы поначалу ржали до слёз:

— Лёня, ты теперь у нас как новогодняя ёлка — весь в огнях! Где поработаешь — там и праздник!

А он только ухмылялся своей тихой ухмылкой и бормотал, отводя глаза:

— Не я это, сами они так, провода, наверное, новые... Современные...

Но начальство, оно, известно, народ прозаичный. Смех смехом, а премии годовой лишиться из-за ради новогодней иллюминации в кабинете налоговой инспекции никто не хотел. Вот и начали мы Лёню, как эстафетную палочку, из бригады в бригаду передавать — и хохмы ради, и для осторожности, чтобы на ответственных объектах светомузыку не закатывать.

Теперь стоит ему появиться на пороге, все сразу переглядываются, ухмыляются:

— О, Светлячок наш приехал! Ну, держись, электросеть города, сейчас засияешь!

А Лёня только плечами пожимает, будто и не про него речь. Работает как раньше — по инструкции, аккуратно, с умом. Только вот результат... Результат всегда выходит с огоньком. В самом прямом смысле этого слова.

А то было дело — мороз под прошлый Новый год ударил лютый, да ещё после оттепели. Провода сосульками ледяными обвисли, что ни вызов — то обрыв или короткое замыкание. Тут уж не до шуток и световых эффектов. Хоть белый, хоть цветной, лишь бы свет в домах был, тепло и вода чтобы не отключились.

Лёньку на вышку не пустили — оставили внизу, на подхвате, страховать. Стоит он, значит, мёрзнет, ждёт. Глядит — а откуда ни возьмись, девка идёт по пустынной заснеженной улице. На дороге ни души, все по домам сидят. Мужики наверху на морозе уши чуть не отмораживают, а она — в лёгком длинном платьице, а из-под подола — вот те крест! — ноги босые! Идёт, земли не касаясь, аж синяя уже вся, бедняжка. Лёня было куртку расстегивать, чтобы хоть накинуть на неё, согреть чуток, а она так на него посмотрела — и глазами улыбнулась, и головой покачала: мол, не надо. Печальная, что берёза плакучая зимой. Понял тогда Лёня — не застудится девка эта, не человечьего она племени. Но и уйти сам не может — уж больно глаза у неё грустные, полные какой-то небывалой, зимней тоски.

Ну, наш чудила и выкинул свой коронный фортель. Потом говорил: «Не мог я её такой печальной оставить. Хоть на минуту, а развеселить надо». Достал свой верный фонарь рабочий, потряс его, постучал ладонью, батарейки местами поменял — и стал тот фонарь перемигиваться, будто не одна там тусклая лампочка, а целый рой весёлых, разноцветных огоньков: то синим вспыхнет, то алым, то изумрудным. Устроил для неё персональный маленький фейерверк посреди снежной пустоши.

Дева подарок тот приняла, даже улыбнулась на секунду — ровно солнце из-за облаков выглянуло. И проплыла себе дальше, а снег перед ней всеми цветами радуги играть начал. Красиво-о-о! Мужики, что на вышке стояли, говорили, сперва подумали, что сполохи по небу пошли. А Лёнька рассказывал, что как пришибленный стоял, ей вслед глядел. Только и успел спросить, как её зовут. А она обернулась, рассмеялась эдак дробненько, будто льдинки просыпались, и горстью лёгкого снежка в него метнула. Лёньке глаза-то и запорошило, пока протёр, её и след простыл. Только эхо её смеха прозвенело: «Снежа-а-а...».

Такая вот история произошла. Потом, конечно, объяснительную за тот фонарик писал, что в метель его выронил, потерял. Но мы-то знали. И, между прочим, говорю вам, после того случая морозы как рукой сняло, до самой весны оттепель стояла. Случайность? А вот что хочешь, то и думай.

Мужики ему потом на новый фонарь молча скинулись — никто даже слова не сказал, сами всё поняли. Не жалко. Мы ж тоже не кругом дураки, понимаем, где простые фокусы, а где — самые настоящие, тихие чудеса, которые иногда случаются под Новый год даже с самыми обычными электриками.

Кикимора едет в гости

Кикимора Маруська жила в Бородинском лесном хозяйстве — можно сказать, на официальной должности. Лесничий, дядька понятливый, лишний раз обходов не устраивал. Да и модную забаву — гонки на квадроциклах с столичными гостями — деликатно устраивал подальше от Маруськиного болотца.

Только вот, каким бы лесник обходительным ни был, силы в потустороннем мире всё меньше и меньше становилось год от года. То и не диво — пришла нечисть пострашнее, от человека, под названием «прогресс». Перепахали земли, порубили-пожгли леса, просторы городами застроили: и вот тебе, кикимора, ни трясины гибельной, ни глубокой воды — речка, и та лишь в половодье напоминала себя прежнюю. Угодья Маруськины мелели, и её могутность с ними вместе высыхала.

Маруська, впрочем, не унывала, отродясь дамочка была не злобливая. Пошутит разве над заплутавшим грибником или пса какого шуганет — вот и вся её шкода, не более. Перед охотничьим сезоном мужики всегда требы ей клали — бусики там красные, зеркальца, а то когда и конфекту шоколадну — чтоб уток не гоняла, добычу не спугивала. Дары Маруся с благодарностью принимала, а на шумное охотничье время повадилась ходить к баннику, что поселился в СНТ.

Банник — мужчина собой справный, хозяйственный. Банька его у самой воды поставлена, как положено. И поместье богатое держит: лодочный сарай там, удобства всякие. Охотники, тоже не дураки, добычей щедро делятся — так что в сезон нечистики неделю пируют, телевизор ночами смотрят. Не вредничают, словом, в посёлке разве что немножко похулиганят, но без серьёзного разора. А как первый снежок тропки порошить начнёт — на боковую пора, до весны. Испокон веку так и жили.