Чтение онлайн

Еле успокоила раздухарившегося дружочка. Пошли одежонку добывать, чтоб мысли грустные не заедали. У соседки напротив ветром скинули юбку цветастую да платок на мшистую маруськину голову. Тулуп в сенях нашёлся — старый, кудлатый, но тёплый и мышами почти не траченный. Валенки большеваты оказались, да молью биты — но всё не босиком. Ничего, Маруська соломы в них подпихнула, как влитые сели.

Даже корзинку банник с чердака притащил: для гостинцев, чтоб не стыдно у родни показаться, не с пустыми руками, чай, приехала. Маруська у зеркала ужом вся искрутилась. Красота неописуемая! Солдатским ремнём с пряжкой блискучей тонку талию перетянули, чтоб тулуп не сползал, и пошлёпала Маруся-краса, мшистая коса, в валенках гостинцы собирать.

Шишек зрелых, клюквы сушёной пару горстей — чтоб с семечками, трав местных, поди, таких и не видели. Тут и лесниковы ленты с гребнем пришлись кстати. Банник от себя веник из дуба болотного сверху корзины положил — для солидности.

Сразу видно: серьёзная дама едет. Может, в баню собралась из города.

Утром на железнодорожной станции Бородино заметили занятную картину: бомжеватую на вид бабульку с новеньким туристическим противоударным телефоном и старой ивовой корзиной. Старушка смешно морщила морщинистое лицо, бубнила что-то себе под нос, тыкала кривыми тонкими пальчиками в экран терминала да время от времени кокетливо поправляла ворот видавшего лучшие дни караульного тулупа.

Потом она немножко подралась с турникетом: тот схлопнувшимися створками прищемил хвост её тулупа. Турникет был энергично бит веником — но тут подошла вяземская электричка, и все стали грузиться в вагоны.

Маруське в поездке понравилось почти всё. Люди смотрели на неё и украдкой улыбались, понимая: такую нарядную барышню никак нельзя оставить без сидячего местечка у окна. Пришлось, конечно, немножко подвинуть чьи-то ноги и веником погрозить — но место у окна она себе живо отвоевала.

Кикимора пялилась в мелькающие пейзажи, приоткрыв рот от удивления. Одно дело — смотреть всё это на экране телефона, а совсем другое — лететь будто птица над проводами и прозрачными до синевы кустами, прихваченными утренним морозцем.

Вагон жил своей жизнью: люди входили и выходили, разговаривали по телефонам, перекрикивали друг друга — словно шумная стая болотных уток весной. Маруська чувствовала себя слегка неуютно на этом «птичьем базаре» и старалась не обращать внимания на пассажиров... пока не появился орущий младенец.

Кикиморы, надо сказать, к младенцам неравнодушны. Давно уже никто полено в колыбельки не подкладывает, но слава дурная не на пустом месте родилась. Были в их истории и страшные страницы — чего уж скрывать. Но что и было, то быльём поросло.

А и то сказать, распустехи-матери за дитями смотреть должны в оба глаза, а не шляться не пойми где. Младенец ежели без присмотра — то он всё равно что ничей. А где ничьё, то кикиморкам в прибыток. Закон болот суров, на то он и закон. Ой, да что там говорить, всякие случались казусы...

А тут маленький человеческий детёныш надрывался от давящего шума железного состава. Ему бы мякишу хлебного в тряпицу, чтоб пососал, или рожок с козьим молочком — а девица-бестолковица знай машет комбинезончиком с упакованным в него страдальцем, добавляя жути и без того перепуганному мальцу.

Маруська невольно придвинулась ближе. В глазах её мелькнуло что-то древнее, почти забытое. Она осторожно достала из корзины сушёную клюковку, самую крупную, и протянула младенцу:

— На-ка, милок, покусай. Сладкое, полезное.

Мать вскинулась было, но, увидев спокойный взгляд старушки и почуяв аромат ягод, как заворожённая, позволила чужой бабке дать лакомство ребёнку. Младенец, почуяв настоящую природу Маруськи, на мгновение умолк, а потом с любопытством потянулся к клюкве. Вагон вздохнул с облегчением, а кикимора с удивлением почувствовала, что в корзинке прибавилось немного весу.

Маленький полупрозрачный двойник младенческого горького крика лежал, посапывая, на дне корзины. Эвона как. Бывает и обратное колдовство, значить. Маруся прикрыла веником неожиданный подарок и задремала, погрузившись в давние воспоминания, перебирая их будто бусы из сушёной рябины в кривеньких своих пальцах.

Следующий «подарочек» кикимора отхватила при выходе на перрон в Вязьме. Ну, замешкалась маленько на ступеньке. Платформа низкая, пока докумекала, с какого валенка сподручнее вниз спрыгивать, в спину уже летела матерная брань здорового бугая. Ещё и пихнуть хотел старушку!

Ну ничего. Снежком редким утёрся, поднялся, родненький, руки отряхнул и пошёл по своим делам. А ярое его буйство угольком прямо под ноги Марусе прикатилось. Кто ж виноватый, что ступеньки скользкие такие? Сам поскользнулся, торопыга.

Уголёк кикимора подняла, завернула во влажный мох, чтоб дно корзины не прожёг, и пошла смотреть следующую электричку до Смоленска. Не было и медяка, а тут алтын. Эдак она на всю родню сокровищ наберёт за здорово живёшь!

В голове у Маруськи уже складывался план: как вернётся, разложит свои «сокровища», шепнет заветные слова — и глядишь, утихнут старые обиды, сгладятся былые ссоры. Может, и старейшина, прежде чем уйти, улыбнётся напоследок, увидев, сколько добра кикимора домой принесла...

А пока — вперёд, к Смоленску. В корзине тихо посапывал младенческий крик, под мхом теплился уголёк ярости, а в сердце кикиморы росла тихая радость: мир оказался куда интереснее, чем она думала.

За час ожидания на вокзале Маруська только и подобрала тоску зелёную — висела та у окошка билетёрши, словно сопля, тягучая, болотной тиной пропитанная. Кикимора покосилась, прикинула: «Ну, ничего. Из неё пряжа выйдет хорошая — можно хоть в сеть для рыбы снулой приспособить. Безделушка, а всё прибыток».

Кассирша, и без того хмурая, вдруг повеселела — будто невидимая тяжесть с плеч свалилась. Выдала бумажный билетик и, сдерживая улыбку, показала мычащей, глупо улыбающейся в ответ старушке в нелепом тулупе, на какую платформу идти.

«Делов-то, — подумала Маруська, разглядывая указатели. — Перейди через железный мост над рельсами, да и грузись в вагоны».

Банник, надо признать, хорошо придумал насчет валенок. Ежели бы была человечкой, давно бы ноги в мокрых опорках обморозила. А так — шерсть живая нечисть от железа защищает, да и за перила можно через рукав цепляться, не боясь прилипнуть к холодному металлу.