Чтение онлайн

– Когда программа начала работать, я почувствовала себя каким-то уродливым зверем, настоящим монстром, причем - женского рода. И понял, что я не люблю людей. Разве можно любить этих ничтожных, самовлюбленных, надутых слабаков? Нет в Игре более мерзких персонажей. Есть боги - они сильные и умные. Есть титаны - они сильные. Есть чудовища, как я... А люди... Лишь бледные тени богов. Глупые рабы предрассудков.

Когда я родилась, я была как пустой сосуд, в который можно было налить что угодно. Но первый же человек, который меня увидел, сказал - вот чудовище! И я сразу стала зверем, почувствовав собственную рождающуюся силу. Они меня хотели убить сразу, как только я родилась, когда я была маленькой и слабой. Я ведь тогда еще не успела им сделать ничего плохого! Я вызывала в них страх - и они хотели убить свой страх; они ненавидели - и хотели убить свою ненависть. Они словно закрыли во мне вход, через который каждому родившемуся существу внутрь вливается свет. Ведь всякое живое, - даже такое чудовище, как я, стоит из света и темноты. Осталась только рана - широкая дверь для черной злобы. Потом была только темнота и жажда света...

А потом я впервые убила. Моей внутренней темноте понравился вкус крови, и трепыхание жертвы, и незабываемое ощущение сытости и блаженства, когда ты принимаешь в себя чью-то жизнь! Свет - это моя добыча, и им можно насытиться, вонзая клыки в живое...

– Кем ты была?
– тревожно спросила Вигдис.
– Какое твое имя?

– Меня звали Ханваг. Я была ургой, зверем - оборотнем, ожившей тенью человеческих страхов и ненависти...

Наверное, зловонная мазь Коровьей королевы действительно была чудодейственной. Иначе как объяснить, что через несколько дней на лице, на руках и в других местах на теле Бреты, куда попал кипяток не осталось и следа ожогов: ни шрамов, ни пятен - ничего. Чистая и гладкая кожа. Более того, когда сняли повязки, Вигдис и многие обитатели фермы вдруг заметили, что Брета стала... намного красивее, чем была раньше. Она словно засветился изнутри.

По вечерам, когда животных загоняли на ночлег, а обитатели гарда собирались у очага, Брета, до этого почти всегда молчавшая, вдруг начинала рассказывать удивительные вещи.

– Мне вот так подходит и днем, и ночью, и я как будто вспоминаю. Вижу так, будто это было со мной. Там такое все... другое. Все чистое, светлое... Там люди как боги.

Да, у нее внутри словно сейчас кто-то был; сидел кто-то, и подсказывал слова. Казалось, что она - чаша, сосуд, в котором все прибывает и прибывает воды, переливаясь через края красивыми, но часто непонятными, чужими здесь на острове словами и образами.

– В детстве я не любил школу, - рассказывала Брета.
– Я учился в программе восьмой категории. Полдня сидишь дома, тебя через ментальные каналы накачивают знаниями. Потом съезжались в одно место, на обязательные так называемые "перемены", "для живого общения, физических игр и спорта". У нас группа - сорок человек, все - разные. Все, конечно же, говорили о программах, ментальных играх, хвастались новыми девайсами и достижением уровней. Мне было сначала трудно разговаривать вживую, - не мысленно, как в мэмореальности, а звуками, голосовыми связками, раскрывая рот. Это когда вот так начинаешь складывать слова, как пазлы в предложения - корявые и бестолковые; выдаешь их - и слышишь в ответ такие же. Все фиксируется и оценивается программой, потом куча рекомендаций... А мне было скучно. По вечерам я сидел в "Пантеоне". У меня по основному психотипу - Белый воин, девятнадцатый уровень...

– Как тебя звали?
– спрашивала Вигдис.

– Я же сказал - Белый воин...
– нехотя откликалась Брета, летая где-то там, где взметнулись ввысь небывало высокие хейдрики, там, где над саванной выходит огромное солнце, а по небу летят дивные розовые птицы.
– Я был в игре Белым воином.

Плакали от холода черные бока скал, трещал огонь, пещера полнилась духом животных, копошились свиньи. Обитатели гарда - грязные, закопченные, в рванье и шкурах, слушали бред, который несет их соплеменница вполуха. Тронулась, точно - тронулась головой Белая. Как Ульрих Унмаген из поселка. Отчего она говорит о себе, как о мужчине, будто она - это "он"?

Вигдис молчала, смотрела в огонь, словно видела там нечто только ей видимое.

– Мы никак не могли пройти Девятнадцатый. У меня была команда - шесть человек, все - Белые воины. Тянули друг друга, выручали из беды. Как-то наши противники захватили игроглойс Марка, одного из моей команды. Так мы все скинули бонусы, скатили на два уровня, чтоб выручить парня... Главное - выручать товарища из беды и защищать справедливость. Иначе зачем тогда вообще жить?

Вигдис отвлеклась от огня и внимательно посмотрела на Брету. Отблески пламени играли у хьярнки на лице и в оживших, загоревшихся глазах. И все лицо, вся фигура Бреты как будто ожила, стала другой. Едва ли кто-то сейчас сказал, что Брета - безликая тюленья туша с непропорционально маленькой головой. Беременность, конечно, сгладила и смягчила ее и без того неяркие черты. Но белобрысая девчонка словно засветилась изнутри, словно все то, что она пережила, смыли ее безликость. Теперь из Бреты словно смотрел кто-то другой; появилась некая одухотворенность и глубина.

– А сейчас кем ты была?
– снова спрашивала Вигдис.
– Какое твое имя?

– Я не помню... Не могу вспомнить, неважно. Мне больше всего нравилось быть Тором, - рассказывала дальше Брета.
– Я словно чувствовал весь мир: и людей, и животных, и птиц, и горы, и океаны. Вот так летишь над землей и видишь - кругом леса и поля, реки - как ленты, и горы. Моря синие. И чувствуешь, что это все - у тебя за спиной, это твое, родное, а ты - будто стоишь на границе между светом и темнотой, встречаешь грудью мерзких тварей, наползающих из тьмы... И нет в мире такой силы, которая заставит тебя отступить. Потому что смысл жизни - защищать Добро.

Над скалистым островом бушевала непогода. Темнота обступала и дышала холодными сквозняками в спины двум десятками свободных хьярнов, рабов и полукровок, женщинам и мужчинам, вечно голодным и грязным обитателям крошечного острова в мире номер... двадцать, или двадцать один, собравшихся возле костра в пещере. Стояли долгие зимние ночи.

8. Роженицы

Марга после наказания смолой затаилась и затихла. Многие в гарде ожидали, что вот сейчас бешенная саарка выкинет что-нибудь такое, что заставит всех вздрогнуть, станет мстить. Боялись? Конечно, боялись! Нет ничего более опасного загнанной в угол крысы или змеи. Лицо Марги в маске из тряпок, на котором из прорезей полыхали шальные от боли и ненависти глаза, весь ее облик напоминал ожившего мертвеца, мегера - одну из черных теней Лурку. Ждали, предчувствовали - добром это не кончится. Даже Вигдис, когда Черная приближалась, отчего-то делала непроизвольное движение рукой к поясу - там, где у великанши всегда был наготове ванкогг.

Но ничего не произошло. Месяц, другой - уже и весна. Неистовая южанка, видимо, сломалась: будто на костер плеснули холодной водой - зашипело, задымило - и все, остались только черные угли. Мир-остров каждый раз напоминал о себе, сжимая кольцо на шее, жестоко и безжалостно бил кулаком в лицо, загоняя в дерьмо - сидеть! Не вылезай! Стояла на страже великанша- медведица Вигдис, и ее подручные Сама и Керлин - только попробуй, рыпнись еще! Однако, наверное, главным, что успокаивало и не давало разбушеваться Черной баронессе была поздних сроков беременность.

Марга подобно брюхатой змее заползла в глубокую щель и свернулась клубком в грязи и темноте свиного загона. Она теперь даже не пыталась подойти к Брете; помнился жестокий урок от Вигдис и ее обещание наказать еще больнее. Не верить Коровьей королеве, или как-то сомневаться в ее словах мешали свежие рубцы, шрамы и клеймо на лице.

Раны у Марги на лице заживали долго, а когда зажили, оставили шрамы: смола намертво въелась в кожу, образовав на лице уродливую татуировку, словно навеки запечатлев на щеках и на лбу черные змеиные чешуйки. Ее, похожую теперь обличьем на какого-то диковинного, жуткого зверя, обитатели фермы-гарда за глаза все чаще стали называть Сварт Випра, - Черная змея, гадюка.

Жизнь продолжалась и не стояла на месте. Подошел срок: Марга родила в конце весны, когда еще и тепла не наступало, а над островом шумели бури. Быстро встала после родов - разрешилась ночью, а утром уже ходила. И не только ходила: будто коршун накидывалась на любого, кто посмел бы прикоснуться к ребенку - моё, не отдам! Женщины из гарда, попробовав приласкать младенца, и получив жесткий отпор, отмахивались руками - да ну тебя... Даже на фру Вигдис, которая принимала роды, и иногда в первое время подходила к малышу, чтобы посмотреть, как заживает пуповина, Марга смотрела так, будто собиралась накинуться и разорвать. Единственной, с кем Черная баронесса кое-как сошлась, иногда доверяя ребенка, стала рабыня-годиянка Зара, саарка, соотечественница Марги, так же подвизающаяся в свинарнике.