Чтение онлайн

А ночью на аэродром в районе Мостов прилетел самолет, в который погрузился Маршал Советского Союза Кулик, его челядь, и, бросив войска гибнуть в нераз­берихе и окружении, славный сталинский маршал улетел в Москву.

Одну лошадь - ту, что без седла, - девушки оставили на берегу, обе вскараб­кались на боевого коня казака Пятаченкова и, спросив у кого-то из гражданских дорогу, поехали на железнодорожный вокзал. Здесь они застали готовый к отправ­лению состав. Паровоз деловито пыхтел, и вагоны - пассажирские вперемежку с теплушками - были забиты военным людом и беженцами.

Дина приложила немало энергии, сил и настойчивости, чтоб забраться в какой- нибудь из вагонов, но ничего не получилось.

– Куда этот поезд? Скажите, куда идет этот поезд?
– спрашивала она.

Никто не знал, куда на самом деле доставит их этот поезд надежды.

– В Лиду, наверное, - говорили одни.

– Какую Лиду! Какую Лиду! В Лиде уже немцы! Надо на Барановичи!
– кри­чали им в ответ другие.

– Откуда в Лиде немцы, если их еще нет в Мостах! Паникеры! Суки, панику разводят!

– Панику? Глаза разуй! Немцы уже на левом берегу Немана. Понтоны бросят и через час будут здесь, на вокзале. Этим поездом как раз и поедут на Минск!

– Где эта сука, где? Падла паникерская! А ты что, и рад, что немцы уже здесь? Рад, говори, сволочь! Убить тебя, падлу, пристрелить!..

– Ты иди немца пристрели! Иди, чего за вагон уцепился, если ты не паникер!
– крикнул в ответ боец с винтовкой в руках и с перевязанной окровавленными бин­тами шеей.
– Мы полком от Белостока с боями пятились. Думали, на Немане наши упрутся, оборона организована. А все - бежать! Кричать только умеете! В могилу этот поезд идет, в братскую могилу!

Люди подавленно замолчали.

– Кто сказал, что в Лиде уже немцы?
– спокойно, но строго спросил из сосед­ней теплушки капитан.

– Я сказал!
– громко, с вызовом ответил ему молодой одинокий голос, хотя пре­жде об этом горланило глоток десять.

– От кого узнал?
– ровным голосом снова спросил капитан.

– От начальника станции. Еще час назад. Ему из Лиды по телеграфу сообщили: немцы ударили со стороны Вильно.

– Ударили? Со стороны Вильнюса? Эх ты.
– воскликнул чей-то одинокий го­лос, и в этот момент состав дернулся и потихоньку тронулся.

– Товарищ капитан!
– с мольбой в голосе обратилась Дина к только что гово­рившему капитану. Они с подругой стояли сиротливо, никому не нужные и бро­шенные.
– Возьмите нас двоих! Пожалуйста. Мы не бежать хотим - мы хотим в воинскую часть. Санитарками или стрелками - я умею. Или по хозяйству - сти­рать белье, а может, на кухне. Кем прикажут, товарищ капитан. Не бросайте нас. Мы не боимся быть с Красной Армией в бою, но нам нельзя оставаться здесь, у фашистов: мы еврейки.

В секунду строго-каменное лицо капитана стало неслыханно изумленным. Ка­залось, он только сейчас, только в эту минуту понял такую особенность этой вой­ны с немцами, как отношение агрессора к людям по национальному признаку. До сей минуты он оценивал начавшуюся войну по соотношению танков, самолетов, автомобилей - наших и немецких, по плотности огня подразделений, их органи­зованности, боевой выучке, построению боевых порядков, а значит, готовности к войне. И вдруг сейчас, когда эта белокурая красавица, яркая, как весеннее утро, впечатляющая, как киноактриса, державшая за руку не менее впечатляющую пре­лестями юности и милым лицом подругу-брюнетку с длинной, ниже пояса, косой, сказала о том, что опасность им грозит уже потому, что они еврейки, капитан понял, что самое страшное в начавшейся войне - идеология человеконенавистни­чества, основанного на теории национального превосходства арийской расы над всеми остальными - «недочеловеками», в их, фашистском, понимании. Евреи по той теории значились как «недочеловеки» - изначально и бесповоротно. И под­лежали уничтожению. И он, славянин, - тоже, видимо, «недочеловек». И уже в следующее мгновение он протянул белокурой руку.

– А ну-ка, ребята!

Белокурая ухватилась за его ладонь, и сразу множество солдатских рук подхва­тили девчонок, подняли в теплушку. Угрюмо молчавшие бойцы, многие в бинтах, вдруг заговорили наперебой.

– Видишь ты, школьницы...
– грубовато проворчал усатый дядька-сверхсроч­ник.
– Война идет, а они шляются незнамо где. Дома надо было сидеть. Родители- то, небось, с ума сходят, переживают.

Бойцы поспешили поделиться с девушками тем, что сами имели. Накинули им на плечи шинели: в опустившихся сумерках, да в открытом вагоне, разогнав­шемся уже достаточно неплохо, становилось прохладно. Всунули им в руки хлеб, колбасу. Дина и Софа ели с огромным удовольствием, вдруг вспомнив, что они голодают, по сути, уже не меньше двух или трех дней.

– Сестренка, слышь, сестренка, откуда ты родом? Может, мы с тобой земля­ки?
– завел один солдатик, заглядываясь на Дину.

– Там, откуда я родом, уже давно немцы сидят.

– Ишь ты. Спрытен больно этот немец. А зовут-то тебя как, сестренка?..

– А тебя как зовут, смугляночка?
– восхищенно зыркал глазами на Софу мо­лоденький стриженый боец с украинским выговором, подавая ей свою флягу с водой.

А эшелон летел вперед в темноте, на переездах притормаживая, давая гудки. Поезд пересекал дороги, даже в темноте было видно, сколь плотны колонны сол­дат, беженцев и машин, устремляющихся на восток с надеждой, что самым глав­ным руководителем страны товарищем Сталиным уже определен рубеж обороны, на котором вероломный и беспощадный враг будет остановлен. И люди спешили, бежали, стремились скорей туда, на этот рубеж, чтоб там уже всем вместе встать неодолимой стеной и сокрушить противника. И лучше там погибнуть, на миру, в едином и непоколебимом фронте, нежели здесь - гонимым, униженным, окру­женным, в безвестности.

Поезд остановился. Погудел. Тотчас из вагонов состава выскочило несколько командиров. Послышались крики, свистки.

– Это какая станция?

– Станция?

– Вокзал?

– Где мы?

– Рожанка? Я думал, мы уже в Лиде!

– Да, Рожанка.

– Вы кто?

– Дежурный по станции.

– Шкура, почему отцепляешь паровоз! Я тебя пристрелю сейчас! А ну обратно! До Лиды!

– Товарищ командир! В Лиде уже немцы.

– Какие немцы! Какие немцы! Паникер!

– Немцы! Немцы!

Из вагонов стали выскакивать люди, бежать в разные стороны. Начиналась па­ника.

Капитан тоже выскочил из теплушки.

– Рота! Без паники! Слушай мою команду! Строиться выходи! Повзводно, в ко­лонну четыре - становись! Равняйсь, смирно! Вольно! Как уже известно, в Лиде немцы. Мы пойдем на Минск через Новогрудок. Походной колонной. Напра-во! Шагом марш!

Дина и Софа остались на платформе, как были - в шинелях внакидку, с узелка­ми в руках. Сначала Дина двинулась за ротой, но Софа ее остановила.

– Постой, Дина! Куда нам идти? До Слонима ближе, чем до Минска. В Слони- ме мои родители - чего нам еще искать, скажи, где нам может быть лучше?

– Везде, где нет немцев. Ты что, не понимаешь этого?

– Мне кажется, ты все преувеличиваешь. Они же, в конце концов, люди, если даже немцы и фашисты.

– А ты забыла, как они расстреливали нас из пулеметов? Это кто были - люди или фашисты? Дура ты. Можешь тащиться в свой Слоним, а я пойду с солдатами.

Дина побежала догонять роту, Софа за ней.

Шли всю ночь по карте. Командир решил, что люди в меру подремали в те­плушке. На марше догоняли отдельные группы, которые присоединялись к роте. Под самое утро остановились. Авангард обнаружил впереди, на хуторе, ночную стоянку немцев. Предположительно их было немного. До взвода и на мотоциклах. Капитан решил с ходу ворваться на хутор и уничтожить врага. Сам пошел с пер­вой ударной группой.

Дину и Софу трясла мелкая дрожь. Они понимали, что сейчас начнется бой, но что и как будет - не знали. Все бойцы ушли вперед, остались только они и почему- то еще несколько человек, взявших винтовки наизготовку. Долго было тихо. Небо светлело с каждой секундой. Запели жаворонки. Вдруг раздался одиночный вы­стрел, следом дружно затрещали винтовочки. Пару раз гавкнул «шмайсер», еще раздалось несколько вскриков, и все опять стихло. Софа закрыла лицо и уши ру­ками и что-то шептала. Дина, наоборот, широко раскрыв глаза, неотрывно смотре­ла на хутор. После минутной тишины, настороженно недоверчивой, заговорили красноармейцы.