Чтение онлайн

— Да, мой шпион уже читал, — кокетливо сознался Лёвенвольд. — Он, простая душа, и то разглядел за конюшенными немцами физиономии Головина и Куракина. Хорошо писать, не называя конкретных имён.

— Там про воров-иностранцев, и подставляй кого захочешь… — Герцог протянул руку, взял со стола бумаги. — Как маски в комедии дель арте. Можно меня подставить, можно тебя. Любой подойдёт — все иностранцы и все воры. А Головин с Куракиным как раз и не напрашиваются. Дурак твой шпион.

— Ну, Тёмочка-то тщился писать о Головине и Куракине, а вышло — что вышло… — Лёвенвольд поднялся из кресла, подошёл, взял лист у герцога из руки. — Дай взглянуть. Чтобы услышать мелодию самому, а не перепетую тобой или шпионами.

Он присел на поручень кресла и принялся читать, и герцог не сводил с него глаз. Чудной же у шотландцев костюмчик — юбка до колен и эти гетры, а вот под юбкой — что? У гофмаршала, ради придворного регламента, под гетрами надеты были шёлковые бежевые чулки, съедобного оттенка крем-брюле, и герцог задумался, глядя на мерцающие гофмаршальские колени — что выше? Подвязки? Или сшито, как панталоны? Эта мысль поистине мешала жить.

— Да, ты прав, тут, скорее, о нас, об иностранцах. — Лёвенвольд пробежал записку глазами и теперь, играя, перебрасывал лист из руки в руку. — Можно даже и меня подставить в эту раму — портрет бездарного соляного принципала. Такие записки, кажется, выдавал один из французских Луи — распоряжение для бастильского палача, и в пустую строку податель записки мог вписать, кого пожелает. Тебя, меня или Остермана. Знаешь, а ведь Тёмочка наверняка считает, что ты воспримешь эту записку — как писанную об Остермане. Ты же когда-то всё натаскивал его на Остермана, вот он и решился тебя порадовать.

— Если муттер примет записку, наш Тёма сможет утопить, кого захочет, — резюмировал герцог, — вписать любое имя в пустующую строку.

Лёвенвольд беспечно качнул ногой, качнулись и замшевые шнуры, обвившие гетру.

— Можно и два имени вписать, и три, — сказал он весело. — Твоё. И моё. И графа Остермана. Ты же хотел его утопить. Вот все втроём и потонем. Будем тонуть — и дуть вослед тёминым парусам.

Герцог взял у него листок, скомкал — и рука дрожала, и щека передёрнулась. Лёвенвольд осторожно провёл по ней кончиками пальцев, успокаивая, стирая дрожь.

— Я всего лишь марионетка Остермана, царский дворецкий, любимец фрейлин и оттого невезучий игрок. Такой голове сам бог не велел иметь в себе великого ума, — сказал Лёвенвольд вкрадчиво и грустно. — Но я попытаюсь дать тебе совет — не как человек Остермана, просто как друг, которого ты не видишь рядом с собою в этом твоём — аду одиночества. Пусть Тёма Волынский подаёт записку её величеству. Увидишь, что потом с ним будет.

— Слетит твоя глупая голова, Рейнгольд — вот что будет, — проворчал герцог. — И моя. И Остерманова, дьявол его дери! Да, как мне когда-то очень хотелось.

Лёвенвольд соскользнул с поручня, вернулся на своё место и произнёс весело:

— Если я скажу тебе, Эрик, что твой банкир Липман вор и жулик и обкрадывает тебя много лет?

— Уж, каков есть… — смутился герцог. — И потом, все банкиры такие. Где других-то брать?

— Вот и ответ, Эрик! — Лёвенвольд сбросил туфли и уселся, подобрав под себя одну ногу, как ребёнок — назло всем собственным взлелеянным этикетным правилам. — Пусть подаёт. Не бойся. Люди не любят непрошеных советов, писанных свысока, особенно женщины и особенно монархи. Пусть подаёт записку. А мы сядем в кресла и посмотрим из зала — как в него полетят очистки и репа.

— Предлагаешь рискнуть?

Герцог невольно скосил глаза на зазор между клетчатой юбкой и бледно-бежевым коленом — есть там всё-таки штаны или нет?

— На что ты смотришь? — рассмеялся гофмаршал.

Он обнял колено переплетёнными пальцами — и ярко сверкнул перстень с массивным, розовым, чуть мутным камнем. Пальцы двигались, и камень в перстне играл, переливаясь то кровью, то сиренью. Герцог хотел бы глядеть на перстень, но выходило — всё туда, на границу килта и тени.

— У тебя там что-нибудь есть?

— Скоро же ты забываешь…

— Я не про то… — Забавно было видеть, как он краснеет — даже шея сделалась пунцовой. — Там, под юбкой, у тебя панталоны или подвязки?

— Юбки у женщин, у меня шотландский килт, — поправил Лёвенвольд. — И под килтом не бывает белья. Такова традиция.

— И этот человек регламентирует придворные одеяния! — рассмеялся герцог, явно смущаясь.

Он изо всех сил смотрел мимо проклятого килта. Впрочем, сегодня, в чёртов маскарадный день, весь гофмаршал выглядел так, что лучше бы на него не глядеть, от греха — этот берет с пёрышком, и высокие французские косы, открывающие уши. Уши розовые, чистенькие, и в них, алмазными слёзками — серьги. Чёртова кукла…

— Я вот так же однажды сидел в гостях у де Монэ, — вдруг сказал Лёвенвольд, вспоминая, — так же в кресле, с ногами, туфли на полу — дурная привычка, но она сильнее меня. И тут является Тёма Волынский, давний клеврет де Монэ. Пришёл на свидание к патрону, и с подарком — с двумя золотыми здоровенными пупхенами. Такие, знаешь — сувенир любви навек — тяжеленные, страшные. Увидал меня в кресле и чуть не лопнул — от злобы и от ревности. Решил, что у нас с де Монэ тоже случилась любовь.

— А у вас — что случилось?

— Пустое. Мы с де Монэ были слишком похожи, почти двойники, а спать с доппельгангером — можно и себя потерять, я никогда бы не решился. Нет, он пригласил меня не за этим. Помнишь, шевалье де Лоррен нанимал для определённых услуг ведьму Мон Вуазен? Вот и меня так же наняли — я был беден, а де Монэ понадобилась моя помощь.

— И ты помог ему?

— Позволь не отвечать. Но Тёма-то застал меня у де Монэ, и знай он, зачем я там, ему ничего не стоило меня уничтожить. Он бы не затруднился. Моя репутация и так нехороша, а тут на выбор — или отравитель, или содомит. Слава богу, он посчитал меня вторым, не первым.

— К чему ты это припомнил? Артемий никогда мне этой истории не рассказывал — если ты пытаешься оправдаться.

— А ты ещё не получал от него золотых амуров? — Лёвенвольд струной вытянулся в кресле, как любопытная, навострившая ушки лисичка. — Символ любви навек? Не стоят ли они уже — где-нибудь на одном из двенадцати твоих каминов?

— Ревнуешь? — скопировал герцог его недавний лукавый вопрос. — Нет, Рене. Артемий Волынский для меня всего лишь нанятый человек, креатура, клиент, но никакой любви между нами нет. Я никогда не подпускал его к себе, как это сделал де Монэ. Артемий и так опасен, я сдуру подставил ему шею — глупо подставлять ещё и зад.

— Эрик, ты же знаешь, — проговорил Лёвенвольд нежно и мягко, словно мехом выстилая кошачий гробик, — что бы ты ни сделал, как бы ни ошибся — я всегда тебя спасу. И от Артемия, и от кого захочешь — только скажи.

— Тебя и просить не нужно — сам везде влезаешь, — проворчал герцог.

— Я твой бог из машины, Эрик. Ангел, поднимающий тебя на крыльях — из этого твоего — ада одиночества.

— Не нужно, Рене, больше поднимать меня из ада. Я желаю справляться сам. Плохо, ошибаясь — но сам. Прошу, оставь. Мне не нужен суфлёр. Дай мне жить самому, как получится, как сумею.