Саломея
Шрифт:
Аксёль вдохнул напоследок морозного воздуха и пошёл вниз, в комнаты для допросов — всё равно разыщут и призовут. В коридоре встретился ему конвойный.
— Ты здесь! — обрадовался конвойный. — Мы за тобой хотели посылать.
— Да видел в окошко, — сознался Аксёль, — подарочек привезли.
— Это подождёт, — отмахнулся конвойный, — Николаши нет на месте, за ним побежали. Без него не приступят, это его клиент. Тут девку привезли, зайди, допроси, пока Николаша подушки давит.
Николашей солдат фамильярно называл Хрущова — благо тот не слышал. Выходит, асессор отсыпается дома, но вот-вот прибудет по зову фон Мекка — не упускать же столь денежную работу. А пока они не встретились, Аксёлю предстоит допросить самостоятельно некую ночную гостью.
— Что за девка? — спросил он обречённо.
— Да бог весть. Зайди да посмотри. Она у Кошкина.
Кошкин был дежурный в ночь подканцелярист.
Аксёль зашел к нему, чудом разминувшись с процессией фон Мекка, торжественно влачившей жертву в кабинет к Хрущову.
— Быстро ты, — обрадовался Кошкин.
— Я в караульне ночевал, — раскрыл интригу Аксёль. — Праздник у нас был.
— Смотри, допразднуетесь на рабочем месте!.. — предостерёг Кошкин.
— Дурак ты и ссыкло, — огрызнулся Аксёль, — вот никто тебя и не зовёт. Показывай клиентку.
Аксёль привык, конечно, что в их крепости люди становятся непохожи сами на себя, блекнут и делаются меньше. А у китаянки, или японки, у Катерины Андреевны — вместо раскосых глаза стали круглые. За спиной у неё стоял солдат, придерживал, чтобы не упала со стула.
— Семечки, — оценил Аксёль предполагаемую стойкость подозреваемой. — На один зуб. Дай мне донос — хоть почитаю, что с неё спрашивать. Сам-то читал?
— Пока не читал.
Кошкин вытянул из папки донос. Он вообще читал неохотно.
Аксёль пробежал глазами — шпионаж в пользу Австрийской Цесарии — муть, чушь, к утру девка выйдет на волю — как только дукесса Курляндская проснётся и недосчитается пропажи. Даже если дура во всём сознается. О, это уже хуже. Намного хуже. Прелюбодейская связь с его светлостью герцогом. Свидетель — тот же самый лакей, автор доноса. Девка не выйдет из крепости утром. Девка не выйдет из крепости никогда, или только через прозекторскую господ Рьен. Герцог вряд ли после доноса падёт — у него абонемент во всех борделях столицы — разве что леща высочайшего получит.
Катерина Андреевна смотрела на Аксёля своими новыми круглыми глазами и не узнавала его, хотя прежде Прокопов их друг другу как-то представлял. Ну, и слава богу, что не узнавала.
— Я сейчас вернусь, — Аксёль свернул донос в рулончик. — Брюхо что-то прихватило.
— Донос верни, — вслед ему прокричал Кошкин.
— Да не подотрусь я им, не бойся, — уже из-за двери отвечал Аксёль.
«Герой может лишь взывать к высшим силам и молить их — и я это ненавижу, — думал Аксёль, бегом преодолевая крепостные лесенки и повороты. — Только бы не пришёл ещё Хрущов!»
У секретарских дверей топталась команда со своею жертвочкой, полицейские раскуривали трубки.
— Не велено… — начал было старший из них, но Аксёль уже шагнул в кабинет.
Фон Мекк-Гензель в носатой маске сидел за столом, под портретом папа нуар, и полировал ногти. Перчатки и шляпа покоились на столе и поражали изысканностью.
— Что принесло тебя, Алексис? — спросил фон Мекк лениво и добродушно. — В обход приличий и субординации?
— Вот, прочтите, — Аксёль согнулся в поклоне и протянул ему злосчастный донос. — У нас камеристка вашей супруги.
— Госпожи фон Мекк? — рассмеялся нарядный пират.
«Болван!» — подумал Аксёль.
Фон Мекк отложил пилочку и начал читать. Под чёрной маской проступила маска ещё одна — злобная и испуганная.
— Остерман. Эта дура — его подарок!
Фон Мекк отбросил донос, вскочил с места и принялся бегать по комнате. Аксёль лишь успевал поворачивать голову.
«Остерман — вице-канцлер, Бирон — канцлер де-факто, — сообразил он, — и один другому подложил шпионку. Подвинул на доске пешечку — чтобы отдать её потом на съедение».
— Она уже призналась? — фон Мекк остановился, озарённый внезапной мыслью.
— Я вернусь — и она признается, — отвечал Аксёль. — Она как желе, трясётся, всё подпишет.
Фон Мекк положил ладонь на пистолет у себя на поясе.
— Нет, ваше сиятельство, — остановил его Аксёль, — вы не можете пойти и убить её, её арест уже запротоколирован.
— Но ты же — можешь? — фон Мекк нервно рвал манжеты, отщипывая от них вплетённое в кружева золото.
«Только бы не вошёл Хрущов», — подумал Аксёль и бухнулся на колени.
Фон Мекк перестал бегать и уставился на него удивлённо — его чёрные глаза раскрылись шире, чем были прорези в маске.
— Пощадите, — жалобно проговорил Аксёль, — девка эта, Катерина, невеста друга моего. У них и свадьба назначена. Пощадите её жизнь, ваша светлость! Не губите…
Фон Мекк вернулся за стол, взял в руки донос — манжеты его висели, как тряпки.
— Ты же это читал? — удивлённо спросил он Аксёля, и донос затрясся вместе с его пальцами.
Аксёль попрощался мысленно со штанами, сделал на коленях несколько ползучих шагов к фон Мекку и часто закивал.
— И твой приятель возьмёт её — после всего, что у неё было?
— Они любят друг друга, — заверил Аксёль. — Да и что там было-то, враньё одно.
— Да всё было, — криво усмехнулся фон Мекк, — Остерман, зараза, когда дарил её, наврал, что у японок там всё поперек. А дураку много ли надо? Не поперёк оно там, конечно, всё как у всех…
Аксёль не стерпел и, как был на коленях, заржал. Фон Мекк посмотрел на него и тоже улыбнулся — не волчьей своей обычной, а вполне человеческой приятной улыбкой.
— Пусть живёт, стервятина японская. Дай мне перо и бумагу.
В этот момент и вошел в кабинет Хрущов и, пораженный зрелищем, застыл на пороге.
— Что за мизансцена, Пушнин?
— Алексис делал мне предложение, — хохотнул фон Мекк, — от которого я не смог отказаться. Где у тебя перо и бумага, Николас?
Аксёль встал с колен, отряхнулся и поймал ледяной, ненавидящий взгляд Хрущова. Асессор почтительно подал фон Мекку чернила и бумагу. Тот быстро что-то черкнул на листе.
— У меня записка для тебя, Николас. От его светлости господина фон Бирона, — фон Мекк свернул записку и запечатал её своим перстнем. — Через час такой же приказ получишь от начальника своего Андрея Ивановича.