Чтение онлайн

— Как вы поняли?

— Да просто увидел. У той, настоящей, девочки — были синие глаза, как сапфиры. Как у её венценосной матушки.

Говоря, Лёвенвольд не сводил глаз с портрета. Юноша на портрете написан был в полный рост, в лучших традициях Каравака — яйцо с глазами. Тонкий, белый, матово-нежный, с трагическими арками бровей и капризным остзейским прикусом. Горностаевая мантия спадала у юноши с плеча, и для непонятливых подписано было внизу — «Пётр Вторый».

— Очередная мистификация, — усмехнулся Лёвенвольд. — Вот что ты помнишь, Яси, про господ Тофана?

— Составляют яды, — промямлил доктор, припоминая, — Ну, не могут яды свои продать, только обменять или подарить. Иначе фортуна изменит…

— А ещё? Не знаешь? У господ Тофана не бывает детей. Если только они не завели их прежде, чем связаться с алхимией, как одна везучая неаполитанка. Мой старший брат умер, не оставив потомства, и меня, похоже, ожидает та же участь.

— А как же…

Балерины в его гареме, певицы в его театре? Шестеро детишек княгини Лопухиной? Девочка Кетхен? И этот мальчик на портрете, покойный царь Петруша — сколько слухов было, что кронпринцесса София-Шарлотта прижила его именно от аманта, от своего гофмаршала, младшего Лёвенвольда…

— Смешная у меня страшная тайна, да, Яси? — Лёвенвольд повернулся к доктору на каблуках и невесело рассмеялся. — Нет, я не знаю, от кого беременеют девки в моём театре, и выписываю им пенсию, просто чтобы не померли с голоду. И царица родила не от графа Лёвольды, а от кого-то из своих тогдашних, от Бюрена или от Корфа. И княгиня Лопухина каждый год приносит приплод — от мужа или от Ботта-Адорно… Я не знаю, не знаю!.. И твоя Лючия рожала от кого-то из своих театральных, не от меня. И даже этот мальчик на портрете…

Доктор недоверчиво оглядел сперва портрет Петруши, затем портреты соседние. На них были родители юного императора, кронпринц Алексей и кронпринцесса Шарлотта. Сухие, лупоглазые, носатые. И чуть подалее — Петрушина сестрица Наталья, тоже невзрачная и лупатая.

— Петичка был красивый, — вздохнул Лёвенвольд. — Он всё высматривал наше сходство, он так ненавидел меня и под горячую руку однажды едва меня не повесил. Порода… Но — не моя, не моя… ma non con te. Он уверовал в мистификацию, а Каравак, криворукая гадина, как назло, всех красивых рисует похожими. Нет, Петичка был саламандра, огонь, как настоящий дед его, а я — всего лишь холодная змея, бессильная виверна. Не та кровь. А малыш прожил жизнь, искренне полагая себя моим бастардом — бедный, несчастливый, злой мальчик.

— Значит, и Оса…

— Ага. Теперь ты будешь ненавидеть меня чуть меньше, ведь правда, Яси? Она не моя. Моих попросту нет. А теперь увози её домой и вели кучеру править осторожно, чтобы её не стошнило. А завтра я пришлю к тебе Климта. Моего второго Рьен. Прощай.

Лёвенвольд поднял руку — звякнул браслет — и бережно погладил по щеке красавчика Петрушу на портрете, своего небывалого, несчастливого, злого сынишку.

Ma non con te…

Ван Геделе повернулся и пошёл прочь, чувствуя, как он шаг за шагом поднимается из тёмных вод, из оплетённых водорослями глубин, из подводного царства — на волю.

Оса не была его дочерью.

Яков Ван Геделе женился на Лючии, когда Оса уже родилась. Он, лекарь в придворном театре, сам принял роды у певицы, театральной примы. Прима была любимицей у хозяина театра, «моё божественное меццо». Никто и не сомневался, от кого у неё ребёнок.

Яков влюбился в неё тогда — с разбегу — и в пропасть. Женился, не раздумывая, «потом приручу». А капризная певица всё не шла ему в руки. И в Варшаву уехали, и столько лет прошло, а Лючия всё страдала о своём графе. Пела о нём баллады, рисовала его в альбомах. А граф позабыл о ней, даже в письмах не спрашивал о Лючии ни слова. А потом она умерла. Так и не приручившись…

Оса не была его дочерью. Но Яков вырастил её, иногда сам менял ей пелёнки, укачивал на руках, когда резались первые зубы. У второй их девочки, Кетхен, были наёмные няньки и мамки, тряслись над нею, ведь на Кетхен, тайную царицыну дочку, приходило хорошее содержание. А Оса никому не была нужна, только Якову.

Она была слабая, хилая, родилась прежде срока и потом переболела всеми возможными младенческими хворями. Яков даже отмечал в медицинском справочнике эти детские болячки, что у них было, а что только будет. Осина мать играла в карты у Потоцких, а Яков сидел возле детской кроватки, изгнав пьяницу-няньку, и пел дочке про то, как месяц плывёт на лодочке.

Только и остались они друг у друга, Яков и Оса. А родные ли, нет — да неважно.

Возок подпрыгивал на ухабах, и Оса дремала у Аделины за пазухой, горячая, розовая, от губ её пар так и отлетал на морозе. Ничего, завтра, бог даст, всё пройдёт, так Лёвенвольд сказал. Рьен… Доктор пожалел его, графа Рене, сколько же напрасной ненависти ему досталось, и сам он, Яков, так долго его ненавидел — и ни за что.

— Дуся Крысина сегодня уезжает, — вдруг сказала шепотом Аделина.

— И вы с нею? — вдруг испугался доктор.

— Вовсе нет. Мой начальник дал мне записку к банкиру Липману. Теперь у нас с вами точно будет брачный договор.

Доктор обратил внимание, что Аделина называет Рене Лёвенвольда всегда «мой начальник», и никогда по имени, чтобы он, Ван Геделе, не ревновал. Или ей просто не нравится это длинное остзейско-шотландское имя, не хочется утомлять язык.

Сани подкатились к дому Ван Геделе. Яков взял дочку на руки. Оса обняла его, прошептала:

— Папи…

— Что, маленькая? — доктор с девочкой на руках выбрался из возка.

Совсем стемнело, звезда Венера, чёрный вечерний Веспер, мерцала в разорванных тучах.

— Это правда, что если не смотришь на рану, она меньше болит?

— Наверное, правда. Только мы всё глядим и глядим в наши раны и не можем отвести глаз.

Ночь над землёй. Чёрный Веспер, звезда любовников и люцеферитов, давно растаял во млечном дыму каминных труб. От света масляных фонарей снег в центре города розов, словно залит сукровицей.

Обер-гофмаршал Рене Лёвенвольд вернулся в свой дом из будуара прекрасной Нати. Просто прошёл через заснеженный сад, пока его запряжённая шестёркой коней пустая карета выписывала затейливые вензеля на узкой набережной. Ведь так быстрее — просто перейти в соседний дом через калитку.

Щека у Рене ещё горела от жестокой пощёчины.

«Неблагодарный! Я ведь сделала это ради тебя, Рене! — восклицала разгневанная красавица. — Ты ещё будешь умолять! Всё кончено между нами, раз и навсегда!»

Таких сцен у них уже за этот год было три, а год только начался. Наутро Нати протрезвеет, одумается и примется умолять сама. И он сможет в который раз ответить на её стенания словами старой жестокой баллады, авторства битого кнутом пажа Столетова: