Самарянка
Шрифт:
Паша снова посмотрел в сторону Мишки и помахал ему рукой.
– Как только он услышал о том, что в войска набирают по контракту, тут же напялил на себя берет, орден на грудь – и в военкомат. А там уже не стали особо вникать в его психику – и тут же вместе с такими же «солдатами удачи» отправили в горы. Смотрим однажды в новостях: идет наш Мишка – рукава закатаны, на контуженой голове бандана – такая косыночка, какие раньше пираты носили, по блатному завязана, зеркальные очки нацепил, на груди ручной пулемет, с головы до ног патронами обмотан, на ремне подсумок с гранатами. Ни дать – ни взять, Рэмбо во плоти! Скинут их с вертолета на высотку – и держат оборону до подхода основных сил. Или высадят в диком ауле, чтобы провести зачистку, найти тайники с оружием, лагеря подготовки боевиков. Идут и сами не знают, откуда те по ним саданут автоматной очередью или грохнут из гранатомета. Остались живы – молодцы, герои. Перебили всех – тоже молодцы, пали смертью храбрых. Долго мы еще будем расхлебывать эту кашу, которую сами же и заварили…
Паша потушил окурок, примяв тлеющий огонек о край тарелки, и тут же закурил новую сигарету. Ольга, все время задумчиво слушавшая его рассказ, вдруг с удивлением подняла глаза:
– Слушаю я тебя, Паша, и одного не могу понять. Если он такой герой, как ты о нем рассказываешь, и все ему нипочем, то чего он испугался ехать в монастырь? Или побоялся, что бедные монахини его поймают да защекочут до смерти?
– А ты, оказывается, юмор понимаешь, – улыбнулся в ответ Павел, – ценю это качество в людях. Но тут другая история. Даже не знаю, чего в ней больше: юмора, брехни, небылицы или еще чего.
Ольга поставила на столик пластмассовый стаканчик, допив уже совсем холодный кофе.
– Тогда волков он, что ли, испугался, которыми ты меня взялся стращать. Или ведьмы по лесу летают?
– Ведьмы не ведьмы, волки не волки, а может, то были вообще инопланетяне, но приключилась с ним одна странная история. Попробую рассказать.
Паша затянулся глубоко сигаретой, немного помолчал, вспоминая какие–то детали, пододвинулся ближе к Ольге и начал:
– В общем, примерно года два назад – только–только с реки лед сошел – собрался наш «Спецназ» с друзьями на рыбалку. Все мы уже знали, что Мишка стал большим любителем рыбной ловли на «саперную» удочку. Никогда не слыхала? Рыбу не удочкой или сетями ловят, а глушат взрывчаткой, а потом, когда она брюхом всплывет, ее в лодку просто руками собирают. Мишка даже тут без войны не мог обойтись. Он в одно время повадился в гости в гарнизон, который, кстати, недалеко от вашего монастыря находится. Стал Мишуня хаживать туда, свое мастерство демонстрировать. Сначала его хотели даже на службу взять, простить все старые грехи и оформить инструктором по рукопашному бою. И наверняка б взяли, если бы он и на этот раз не подмочил себе репутацию: избил в кафе двух молодых курсантов. Не миновать бы ему трибунала, но дело опять замяли, все свалили на больную голову и трудную военную молодость. В гарнизон после этого дорожка ему была навсегда заказана. А Михасик особо и не расстроился. Пока его там принимали, он успел натаскать к себе в сарай столько всякой всячины, что хватило б, наверное, на целую роту. Стал Мишка снова откалывать в деревне свои изящные шуточки: то на дискотеке взрывпакет рванет, то для общего смеха под ноги старухам что-нибудь кинет. Так он доигрался до того, что ему пригрозили, что не посмотрят на боевые заслуги, а упекут или в «дурку» или прямо в тюрягу. Дошло, видать, до него, что с ним не шутят, и тогда он нашел новое применение своим фронтовым талантам – стал глушить рыбу. Дело это, как он вскоре убедился, было довольно прибыльное: глушанул рыбки килограмм на тридцать–сорок и повез на базар, там она всегда в цене. Появились у него даже оптовые покупатели, своя клиентура…
Но все это была лишь присказка. А теперь вот слушай сказку и сама думай, что в ней правда, а что брехня.
Паша поднял воротник своей куртки: в спину тянуло сквозняком.
– Дело, как я сказал, было весной, когда лед с реки уже сошел, но солнце уже пригревало. Поехал он с дружками рыбачить своей «удочкой». Быстро сделали дело и сидят скромно на берегу возле костра, ушицу варят под водочку, кайфуют, музон слушают. Вдруг видят: прямо в их сторону с крутого лесного пригорка спускается какая-то незнакомая женская фигура. Пригляделись – идет вся в черном, монашеском, голова платком покрыта и, как оказалось, совсем молоденькая еще, почти девчонка. Но вот что странно: идет босиком по холодной земле, словно не чувствует холода. Те сидят, смотрят, какое же дальше кино будет. А она спустилась ближе, молча посмотрела на них и как–то с укоризной головой покачала. Да и пошла себе вдоль речки. Хлопцам стало отчего-то не по себе. Враз расхотелось и водку жрать, и музыку слушать. Сидят, смотрят ей вслед: куда она идет? И главное: откуда? Только наш герой не растерялся, догнал ее, остановил и говорит: «Куда же это вы, мадам, так спешите? Прошу к нашему шалашу. Извольте рыбки откушать».
Та ничего не отвечает, только смотрит ему в глаза, будто мысли читает. А чего их читать, когда и дураку было понятно, чего он хотел от этой девчонки. Кругом лес глухой, ребятишки не выдадут его шалостей, да и сами не прочь поразвлечься. Монашка та в самом соку, как ты: молодая, красивая, глазастая.
«Класс! – говорит. – Многих перепробовал, а монашек – ни разу».
Прижал к себе монашечку своими клешнями – попробуй вырваться от такого бугая. Да тут с ним что-то случилось. Разжал он вдруг клешни и отпрыгнул от монашки, а потом коснулся пальцем того места, где у нее на груди, видно, крестик висел, и говорит: «А хочешь, я тебе сейчас точно такой же на лбу вырежу? Хочешь?» И достает из-за пояса настоящий чеченский кинжал, острый, как бритва!
Ольга вдруг ясно представила себе эту страшную картину, и ей тоже стало не по себе. Она робко посмотрела на сидевшего неподалеку Мишку. Паша между тем продолжал:
– Дружки сидят, пошевелиться не могут, только глазами хлопают. А монашечка стоит и смотрит на Мишку. Рассвирепел тот не на шутку и хотел сказать ей что-то особое. Он это умел. Никто в нашем поселке не мог так материться, как Мишка. В матюках он был настоящий поэт. Даже если матерился без злобы, а, как говорят, для связки слов, у него это выходило всегда по-особенному вдохновенно. Пока усмирял горцев, нормально разговаривать вообще разучился. Ну и решил, видать, блеснуть «эрудицией» перед монашкой. Подошел вплотную, открыл было рот, а монашечка вдруг и говорит ему: «Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать и сделать. Не надо. А если скажешь, то я тебе уже ничем не смогу помочь». И слегка прикрыла ему рот ладошкой своей. Потом еще говорит: «Ты если все же захочешь мне крестик подарить, то приходи сюда, когда время будет, и только позови меня. Я услышу и приду. А сейчас помолчи немного». Еще раз коснулась до него ладошкой и пошла себе дальше. Потом уже издали обернулась и снова говорит: «Захочешь повидаться – приди сюда и позови. А зовут меня Аннушка…».
Такая вот интересная история…
– Да, интересная, – задумчиво сказала Ольга, живо представляя себе картину той встречи.
– А ведь самое интересное было уже после, – стал завершать свой рассказ Павел, застегивая куртку и давая понять, что им пора ехать. – Постоял Мишуня так со своим кинжалом минуты две-три, пытаясь сообразить, что же произошло. Потом зашагал к своим браткам, хотел им все объяснить, а вместо слов – «бу-бу-бу, бу-бу-бу».Те перепугались не на шутку, куда и хмель делся. Мишка сам стоит бледный, как стенка, ничего сказать не может, лишь бубнит. Побросали все: какая теперь к лешему пьянка–рыбалка! После того куда только Мишку не возили – и к врачам, и к бабкам-шептухам – никто не мог ему помочь. Нашла на него какая-то порча. Вот тогда кто-то и подсказал, что, дескать, надобно его сводить к святым людям. Есть еще, говорят, такие… Повезли мы его тогда в ваш монастырь. Жил там один попик старенький, и ходил слушок в народе, что он чудеса мог творить. Вот и решили испытать удачу. И то, что с ним произошло там – этому я уже сам живой свидетель.
Паша опять весело хохотнул и посмотрел в сторону Мишки. Тот, услышав смех, незлобно погрозил Паше своим огромным кулаком.
– Как только зашел «Спецназ» в монастырь, вдруг завыл страшным воем. Кинула его какая-то сила на землю, стало бить, колотить, пена изо рта пошла. Мы его за руки держать, да разве такого слона удержишь? А когда малость пришел в себя, то мы его под руки повели, куда монахини велели. Идет он, как дитя малое, мычит, скулит жалобно. От прежнего Мишки один берет остался. Посадили мы его в комнатке, где жил тот старичок, а сами рядом стоим на всякий случай, если парень наш опять буянить начнет. А он молча смотрит вокруг, головой вертит. Келья крохотная, все стены иконами увешаны, пустого места нет, на столе книга размером с чемодан, рядом еще, но поменьше и не такие толстые, ладаном пахнет. Старичок, видать, аккурат перед нашим визитом чайку попил, потому что в комнатке его прохладно было, а от стакана еще пар шел и запах полевых травок.
Посмотрел старичок на нашего героя, покачал головой и говорит: «Зачем же ты, Мишенька, такими словами душу свою чернишь? Она у тебя и без того черная, как вот эта головешка». И показал рукой на торчавшие из ведра два сгоревших поленца. «Может, тебе лучше вообще без языка жить, чем языком все вокруг себя поганить?», – спросил старичок и опять пристально посмотрел на него. И тут Мишка разрыдался, да еще как! Ревет настоящей белугой, схватил своими лапищами сухонькую руку старичка, обливает ее слезами. А старичок-то и говорит: «Ну, Мишенька, давай вместе Царицу Небесную просить, чтобы Она простила тебя. Уж больно ты Ее, Заступницу нашу, обидел». И подвел Мишку к старой черной иконе, что висела у него прямо над столиком. «Ты хоть какие-нибудь молитвы знаешь?», – спросил его старичок, а в ответ Мишка снова как завоет!
Тут старичок повернулся к нам и говорит: «Вы, голуби, тоже идите сюда и вставайте на коленочки. Хотите, чтобы ваш друг исцелился? Давайте тоже молиться». Встали мы, как бараны, на колени: ни слова, ни одной молитвы не знаем, только смотрим, что делает старичок. Он перекрестится – мы перекрестимся, он поклон – мы поклон. Больше часа так стояли и молились, у меня спина стала разламываться. А потом, когда все наши мучения закончились, дал Мишуне и всем нам по очереди поцеловать деревянный крест со стола: там еще с одной стороны был распятый Христос, а с другой – Матерь Божия. Подошел к Мишке, попросил его нагнуться ближе, обнял, да как расплакался сам!
«Мишенька, – плачет, – не греши больше, не надо». Прямо отец родной! Отлил ему воды в бутылочку из большого кувшина и говорит ему: «Попей, когда домой приедешь. Это водичка из тех мест святых, где Сама Царица Небесная людям являлась».
Паша посмотрел на часы, видимо, готовясь закончить свой рассказ.
– Сказать по правде, вернулись мы домой без особой надежды. Уже столько наездились, столько денег оставили, и никто не помог, а тут какой-то старичок стал нас водичкой поить. Сказки! Но все же сделали, как он велел. Попил Мишка этой водицы, перекрестил свой контуженый лоб и завалился спать. Наутро приходим к нему – он еще спит. Приходим позже – опять спит. Проспал он так почти до следующего дня. А под утро ему, видать, снова боевики или барабашки лохматые во сне явились. Как заорет, что дома все подскочили, подбежали к нему. А у него язык развязался! Стал он на радостях орать, всех обнимать и целовать, песни петь.