Чтение онлайн

С утра пораньше обошел всю братву, мать на стол накрыла чин-чинарем по случаю такого чуда. Выпили мы, поздравили Мишку с выздоровлением. Мать собрала еще целую корзину: домашнее молоко, сметану, маринованные грибочки, банку меда, сала копченного положила, курицу зарубила, испекла каравай. «Это, – говорит, – от нас отвезите в монастырь, нельзя быть неблагодарными».

Поехали мы туда снова, да напрасно: старичок тот Богу душу отдал. Лежит в гробу беленький, сухонький, никакого запаха, как это с мертвецами обычно бывает. А там, наверное, и гнить нечему: видать, на одном чайку да на сухариках жил. Отдали мы монашкам корзину с харчами на помин его души, те взяли, а сало и курицу вернули. «Нам, – объяснили, – мясо не положено». Так мы этот натурпродукт по дороге домой оприходовали под водочку, да заодно старичка помянули, Царство ему Небесное и земля пухом. Мишуня с тех пор немного поутих: никто от него матюков больше не слышал. Непросто это ему дается, подмывает брякнуть что-нибудь «спецназовское».

Паша опять рассмеялся, вставая из-за стола.

– Он опять на войну собрался. Теперь куда-то в иностранный легион. Уже договаривается со своими фронтовыми дружками, как будут через границу пробираться. Наемникам, говорят, хорошие бабки[12] платят.

Пора было ехать дальше.

3. АННУШКА

Они выезжали за поселок.

– Вот моя деревня, – начал декламировать Паша, – а вот и дом родной.

При этом он показал рукой на новенький аккуратный домик.

– Недавно новоселье справил. Хотелось всегда свой собственный угол иметь. А со стариками жить – одна маята. Пару раз смотался на заработки, повкалывал, где даже негры не хотят работать. Вот и построился. Одно плохо, что на краю «свистухи» – это у нас улица так называется. Когда надо кого позвать, то не идут, а свистят. Тут уже знают, кому и как надо свистнуть, чтобы тот отозвался. Но другого места не дают – кругом пашня. Сеют, жнут, снова сеют, снова жнут, а все пусто. Воруют много – оттого все наши беды.

– А долго еще ехать? – спросила Ольга.

– Не очень, – уставшим голосом ответил Паша, – не больше часа, а вот топать ножками тебе действительно долго: сначала лесом, потом через Золотоношку – речку нашу, а там снова лесом, лесом, пока не упрешься в монастырскую стену.

– А чего это у вашей речки такое странное название – Золотоношка? – спросила Ольга.

– Это я тебя должен спросить, почему у нее такое название, – повернулся Павел к Ольге, снова весело рассмеявшись. – Всех вас, монашек, в народе почему-то окрестили «золотоношами», словно вы прииск магаданский. Тут спокон веков монастыри по лесам стояли. Раньше в этих местах вообще дебри непролазные были, вот и понастроили монахи своих берлог. После революции начали все разрушать, а что не успели – то после войны доломали и растащили. Только ваш монастырь уцелел чудом. Что только ни делали, чтобы закрыть и отдать на пользу людям – ничего не получилось. С революцией его, правда, прикрыли, но позже разрешили опять Богу молиться. Так и живут эти «золотоноши» по сей день.

Помолчав, Ольга снова решила спросить Пашу:

– А кто ж такая Аннушка, которая твоего дружка чуть не до смерти напугала? Тоже, что ли, из тех «золотонош», как ты их называешь?

– Что ли, – после долгой паузы ответил Паша. – Что ли, а, может, и не что ли. Этого путем вообще никто не знает. Болтают, правда, всякое, особенно бабью эти брехни слаще меда. Одна расскажет, другая приврет, третья еще нафантазирует с целый короб – и пошла гулять брехня по свету.

– Какая же это брехня, когда сам полчаса назад рассказывал, что твой дружок эту самую Аннушку своими глазами видел? – возразила Ольга.

– Видел – не видел, – опять в раздумье ответил Паша, стараясь объезжать глубокие рытвины на дороге. – Мишку все психиатры области расспрашивали, что он на самом деле видел, а что могло ему померещиться с контуженой или пьяной башки. Его дружки тоже толком ничего не могли добавить, потому что сами как чокнутые или сонные в тот момент были, ничего не помнят, кроме девки в черном.

Ольга чувствовала, что Павел не был расположен продолжать эту тему дальше. Но вдруг он повернулся к ней:

– Кто его разберет, где тут правда, а где брехня. Когда-то в здешних краях жила действительно одна Аннушка. Откуда она пришла – теперь этого никто точно не знает. Жила она в том самом монастыре, куда тебя нелегкая несет, то есть монашкой была. А, может, и не была вовсе, а лишь собиралась ею стать, да не успела. Их там двое осталось – та самая Аннушка да старушка, которая не могла двигаться. И вот однажды к ним в гости пришли такие же «спецназовцы», как наш Мишка. Это в самом конце двадцатых годов было. Церкви ломали, монастыри закрывали, попов на Соловки, монахов по домам – кого куда, в общем. А те двое на месте сидели, не хотели никуда ехать. Наверное, думали и надеялись, что товарищ Сталин попросит у народа прощения за все плохое, и жить станет лучше, жить станет веселее. Ну и дождались. Пришли комиссары монастырь закрывать.

Дело зимой было, в самое Рождество. Поехали красные комиссары на санях, на тот берег легко по льду переправились. Приезжают – и глазам своим не верят: сидят в холодной комнатушке красавица снегурочка и бабушка – такой себе одуванчик: дунь раз – и душа вон. Стали выяснять, кто такие. А когда все выяснили, то захотелось им покуражиться над ними. Пьяные все были, а лес глухой, вокруг ни души, кричи–не кричи – никто не услышит, а если и услышит, ни за что не пойдет на помощь.

«Кончилась, – объявляют им, – ваша религия на веки вечные. Теперь вы люди свободные от всяких предрассудков. Люби, мойся – греха не бойся! А чтобы не думали, что мы обманываем, то сейчас же, прямо тут, сыграем красную свадьбу!».

Старая от такой новости чуть Богу душу не отдала. А те успокаивают:

«Вы, бабушка, можете не волноваться. В невесты уже по годам не пройдете, только в почетные свидетели, а вот младшенькая – в самый раз. И женихи у нас все достойные, пусть сама выбирает. А если хочет, то пусть всех сразу, мы не будем против. Теперь все поповские законы отменены».

Ну и сыграли ту «свадебку». Прямо на глазах у старухи. Старушка сразу померла – сердце слабое, а молодая еще жива была какое–то время. Зубы стиснула и ни звука не проронила, пока те уроды по очереди ею пользовались. А потом повели ее босой по снегу и морозу, хотели сдать в местное ЧК. Когда она упала, то положили в сани. Едут, смеются: «Мы тебя, милая, там обогреем, отмоем, ты нам еще послужишь верой и правдой». А позже смотрят: она уже холодная. Не от мороза, а оттого, что тоже, видать, сердце не выдержало... Те ироды ее прямо в сугроб и скинули. Думали, что голодному зверью лесному и птицам пожива будет, никто ее не найдет. И со спокойной душой двинули дальше. Доехали до реки – и по январскому льду, по своему же следу, на тот берег. Лед в ту пору на реке всегда крепкий. А тут он возьми да и проломись под ними. Все враз и пошли на дно, вместе с санями и лошадьми.

Аннушку ранней весной прохожие люди все-таки нашли и где-то там же, недалеко от монастыря, в тайне от всех по-человечески похоронили. Голодное зверье и птицы ее даже не тронули. А вот где эта могила – тайной до сих пор осталось, – закончил свой рассказ Паша.

– Откуда ж такие подробности? – спросила Ольга, внимательно слушая рассказ.

– Один из тех душегубов чудом выбрался из проруби и все рассказал. Но его земля тоже недолго носила. Умом тронулся, все твердил, как молитву: «Уйду я к своим товарищам. Зовут они меня. Ждут очень». И ушел. Как раз по весне, едва начал лед с реки сходить. Вернулся на то самое место, откуда из воды вылез, и туда же плюхнулся.

– Действительно, странно все, – задумчиво сказала Ольга. – Выходит, эта Аннушка воскресла из мертвых? Так получается?

– Не знаю, как получается, – ответил Павел. – Я в этих вопросах мало чего смыслю: воскресла она, или то призрак ее блуждает по лесу. Не знаю. Но то, что ходит эта Аннушка с тех пор людям встречается – это правда.

– Как? – удивилась Ольга. – Разве ее не только твой дружок видел?

– В том-то и дело, что не только он. Разные люди по-разному видели, но чаще всего в лесу. Моя мать рассказывала, когда война началась, она девчонкой вместе с другими помогала взрослым рыть окопы. И кое-что помнит. Да и другие говорили, что тут, недалеко, у моста через речку, наш батальон стоял. Переходить реку можно было только вброд, в километре вниз по течению: боялись немецких диверсантов – их тогда по здешним лесам много шастало.

Однажды ночью стоит часовой у переправы и видит, как прямо к нему идет женщина в черном. Ну, как и положено часовому, он кричит: «Стой! Сюда нельзя!» и предлагает уйти вправо, в сторону брода. А та продолжает идти в его сторону. Часовой опешил: «Стой! – кричит ей снова. – Стрелять буду!». И передергивает затвор. А та ему в ответ: «Не стреляй, это я, Аннушка…». И продолжает идти. Часовой снова ей: «Стой! Стреляю!». Нажимает на спусковой крючок, а выстрела нет – осечка. Он снова передернул затвор – и снова осечка. А женщина в черном вот уже рядом, подходит и спрашивает у перепуганного часового: «Ты чего тут делаешь?». «Охраняю мост от немцев», – отвечает тот, ничего от страха не соображая. И, в свою очередь, спрашивает ее: «А ты чего тут делаешь? И кто ты такая?». Она ему и говорит в ответ: «Ты мост охраняешь, а я охраняю всех вас. А зовут меня Аннушка». И пошла дальше. Часовой постоял–постоял, пришел в себя и думает: наверное, померещилось. Не стал никому рассказывать, побоялся, что его за сумасшедшего посчитают или скажут, что нализался на посту.