Самое ужасное путешествие
Шрифт:
Но где их взять в нужных количествах? Втайне мулы охотно поедали собачьи галеты, но как только поняли, что те включены в обязательный рацион, снова объявили голодовку. Зато на стоянках Рани и Пайари, стоя около гурия, торжественно жевали с двух концов одну и ту же верёвку. Впереди мулов всегда шагал Абдулла, верно следуя лыжной колее, прокладываемой Райтом, и, если вперёд вырывался другой лыжник, а Райт сворачивал в сторону, сворачивал и Абдулла. Райт прибегал к этому манёвру, когда хотел взглянуть на показания одометра, прикреплённого к саням. Что же касается Бегума, то достаточно привести запись из дневника Райта:
«Повалил Бегума на снег, чтобы заставить его сойти с мягкого участка».
В общем мулы не смогли адаптироваться к здешним условиям, а следовательно, пока надо признать их непригодными для работы в Антарктике. Ведь и из наших пони дольше продержались, безусловно, те, кто успел адаптироваться, как, например, Нобби и Джимми Пигг — до участия в полюсной партии они оба ходили в упряжке по Барьеру.
21 ноября. Раннее утро. Наконец, распогодилось, в первую половину перехода пурга ушла на восток. Поверхность прескверная, мулы шли с трудом. В прошлом году в это время многих пони было не удержать на старте. Мулы же готовы хоть вечность стоять на одном месте. Боюсь, не все они возвратятся на мыс Хат.
Пройдя две с половиной мили после ленча, то есть всего от склада Одной тонны чуть более 40 миль, мы повернули на восток и нашли снаряжение, оставленное второй возвращающейся партией из-за болезни Эванса. Мне казалось, что среди вещей должен быть его теодолит, но сколько ни рыли — мы его не нашли. Лыжи, занесённые снизу на шесть дюймов, стояли на месте, воткнутые в снег. Снаряжение состояло преимущественно из ящика с оставленной одеждой и лыж. Мы забрали фотоплёнку, отснятую Бёрди на плато, и три геологических образца — глубинных пород, как я полагаю. Больше ничего важного там не было.
Мы теперь живём на рационе N — это приблизительно 40 унций пищи. При теперешней небольшой нагрузке и сравнительно высокой температуре — выступили, например, при -23° [-30,5 °C], а сейчас -17° [-27 °C] — никто столько не съедает. Но если бы нам пришлось самим тащить сани — а рацион именно на это рассчитан, — то он был бы очень кстати и все были бы сыты.
22 ноября. Раннее утро. Лучших условий для похода, чем были сегодня ночью, не бывает. Вчера в 4 часа пополудни в термометре на солнце спирт поднялся до +30° [-1 °C].
В палатке чуть ли не жарко. Гурии видны отчётливо — в такую погоду ориентироваться легче лёгкого. К сожалению, они уже начинают подтаивать и разрушаться. Укрытия для пони сровнялись со снежными наносами, превратившись в большие прочные сугробы с крутым склоном на наветренной стороне и пологим на подветренной.
Собаки оголодали — они норовят добраться до мулов, те спасаются бегством, мы в выигрыше — сани идут быстрее. Собаки бежали очень быстро, на каком-то участке даже слишком быстро, так что одни налетели на других, получилась куча мала.
Белый Глаз оказался под санями, остальные свились в плотный клубок, готовые вот-вот вцепиться друг другу в глотку.
Как пёс, шедший в передней паре, оказался под санями — загадка…
Среди вещей полюсной партии есть письмо Амундсена королю Норвегии. Норвежцы рассчитывали на то, что Скотт заберёт его. Оно завёрнуто в кусок тонкого брезента с тёмной полоской. Ткань грубее, толще, я бы сказал, тяжелее, чем наш брезент фирмы «Мандельберг».
23 ноября. Раннее утро. Сегодня утром должны были дойти до склада Дмитрия, но когда выступили со стоянки, лежал туман: партия с мулами, пройдя нужное расстояние, стала лагерем. Вскоре к нам подошёл на лыжах Райт и сказал:
«Если мы пропустили склад, то он должен быть там», — ткнул в пространство пальцем, и мы действительно увидели склад на расстоянии не более чем 200 ярдов. Завтра мы, партия с собаками, побежим вперёд, чтобы не терять времени, и, если лёд на море ещё держится, Аткинсон перейдёт по нему на мыс Эванс.
24 ноября. Раннее утро. Рыхлый снег, в котором вязнут ноги, и ломкий наст вконец извели нас. Сделали 17–18 миль.
Трещин не заметили, всё время отмечали свой путь гуриями, даже поставили два флага — так что партия с мулами не заблудится. За мулами собаки шли хорошо, но когда мы с ними вырвались вперёд, они, похоже, пали духом. Наверное, устали от Барьера; показавшийся вдали гурий их теперь не волнует — они знают, это лишь знак, вовсе не означающий привал. Вид у них здоровый, сытый, они в хорошей форме. По-моему, при большом количестве собак, если всё идёт нормально, хорошо бы менять упряжки местами, помещая вперёд то одну, то другую, дух соперничества заставит их идти резвее. Впрочем, наших собак, наверное, уже ничем не проймёшь. Но они и без того сделали больше, чем все их сородичи, вошедшие в историю.
На горизонте появились и постепенно увеличиваются горы.
Никогда прежде я не видел таких ярких контрастов между чёрными скалами и белым снегом. Остров Уайт накрыт длинными грядами тёмных кучевых облаков, над которыми в синем небе высятся белые пики хребта Ройял-Сосайети. Тёмно-серый Барьер выглядит очень красивым. А сейчас впереди холм Обсервейшн и скала Касл. Вряд ли ещё когда-нибудь увижу я это зрелище, но в моей памяти оно навсегда останется воспоминанием о возвращении домой после длительных и тяжёлых странствий. Немного жаль даже, что я расстаюсь с этим пейзажем навсегда, хотя, казалось бы, чего жалеть — я налюбовался им вдоволь.
25 ноября. Раннее утро. Прошли с гружёными санями 24 мили и были вознаграждены самыми радостными новостями: партия Кемпбелла в полном составе пришла на мыс Эванс.
Все здоровы. Они выступили из Убежища Эванс 30 сентября, здесь появились 6 ноября. Какое счастье, теперь всё изменилось к лучшему! Это первое хорошее известие с февраля минувшего года — кажется, с тех пор прошла вечность. Мы надеемся как можно скорее перейти морской лёд и выслушать историю их похождений.
26 ноября. Раннее утро. Вчера вечером около 6.45 покинули мыс Хат, к девяти пришли на мыс Эванс и до двух часов утра сидели и разговаривали.
Все члены северной партии выглядят хорошо, не измождены, веселы, с юмором рассказывают о пережитых волнениях и невзгодах.
Я не могу изложить историю их злоключений во всех деталях. Когда наш корабль боролся с паком, пытаясь пробиться к ним, в заливе Терра-Нова при обзоре с высоты 200 футов до самого горизонта простиралась открытая вода. Они решили, что судно потерпело кораблекрушение или забрало всех остальных с берега, а после этого было отнесено на север теми страшными штормами, которые один за другим пронеслись над ними, и не могло уже вернуться назад. О том, чтобы до наступления зимы предпринять по берегу лыжный переход, они серьёзно и не думали. Тогда они начали готовиться к зиме, прежде всего вырубили себе жильё в большом снежном надуве, находившемся в миле от места их высадки. В нём они обосновались и обогревались так хорошо, что в августе разрушили одну из трёх дверей, построенных из галетных ящиков и мешков.
Печкой им служило днище от жестянки для керосина, топливом — тюленьи кости, облитые и пропитанные ворванью.
По словам Кемпбелла, печь давала не меньше жара, чем примус. Конечно, все они были грязные. Наибольшей опасностью для них были дизентерия и птомаиновое отравление.
Весьма занимательны их рассказы о зимовке: о том, как забивали кляп в дымоход, или «о спорте в Антарктике»; о лекциях; о том, как грязны они были; об имевшихся книгах числом Четыре, включая «Дэвида Копперфильда»; о том, как ураган унёс бамбуковые стойки одной из палаток, её обитателям пришлось ночью ползком пробираться по льду в пещеру и спать вдвоём в одном спальном мешке, хорошо ещё, что имелась запасная палатка; как испортилась запасённая тюленина, они сели на половинный паёк, голодали, думали уже, что зимой пропадут, но тут удалось убить двух тюленей; о рыбе, извлечённой из желудка тюленя, — «лучшей нашей еде», о ворвани, которую употребляли в пищу.