Самое ужасное путешествие
Шрифт:
Они сделали 13,5 мили в этот день и 15,7 на следующий.
«Нога намного лучше, не болит, я весь день шёл, держась за сани и подталкивая их. Небольшой отёк ещё держится. Сегодня спустились футов на сто по очень крутому склону» [309] .
Они приближались к истокам ледника Бирдмора, покрытого трещинами и ледопадами. 2 февраля произошёл ещё один инцидент, на сей раз со Скоттом.
«Всё шло хорошо до тех пор, пока я, стараясь на очень скользком месте удержаться на ногах и в то же время не терять следов, не свалился, сильно ударившись плечом. Теперь, вечером, оно жестоко болит. Таким образом, в нашей палатке прибавился ещё один инвалид. Из пятерых — трое пострадавших, а самая скверная дорога ещё впереди! Счастливы мы будем, если выберемся без серьёзных бед. У Уилсона с ногой получше, но она легко может опять ухудшиться, так же как у Эванса пальцы… Ухитрились отсчитать 17 миль. Лишняя пища, несомненно, идёт нам впрок, и всё же мы опять порядком голодны. Становится понемногу теплее, возвышенность понижается. До горы Дарвин осталось не больше 80 миль. Пора нам сойти с этих возвышенностей. Дня через четыре мы с ними распростимся. Мешки наши всё больше мокнут, и нам нужно бы побольше сна» [310] .
309
Там же.
310
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 358.
Какое-то время они разыскивали прежнюю колею, но, зная удобный проход к складу на вершине ледника, 3 февраля решили идти прямиком на север, не считаясь со старыми следами и гуриями. В этот день они продвинулись на 16 миль.
Уилсон сообщает в дневнике:
«День опять солнечный и ветреный. Несколько раз спускались по склонам, а закончили день подъёмом. Вокруг огромные глубоко врезанные заструги, снежные наносы, поверхность отполирована ветрами до гладкости яичной скорлупы. Дует всё время с юго-юго-востока. Сегодня около 11 часов вечера на горизонте к востоку от нас показались наконец вершины гор… Впервые на обратном пути при пересечении крайней вершины хребта попали на участок, сильно изрезанный трещинами.
4 февраля. 18 миль. Чистое безоблачное небо, позёмка. Утром преодолели пологий спуск, в том числе два или три террасированных склона, на одном из которых попалось довольно много трещин. Из них крайняя с юга, коварно прикрытая снегом, была такой величины, что Скотт и Эванс провалились в неё по пояс. Трещины тянутся на восток и на запад. Ближе к гребню встретили обычные широкие продольные трещины, хорошо прикрытые снегом. После полудня опять вышли перед спуском на гребень с продольными трещинами, переправились через одну с рухнувшим снежным мостом, на месте которого зияла огромная дыра, куда легко поместился бы конный экипаж. Сейчас, когда мы держим курс на север, видим множество горных вершин справа от себя и позади. Встали лагерем у самого подножия большого холма, исполосованного трещинами, — это, очевидно, вершина горы.
5 февраля. 18,2 мили. Тяжёлый день. Попали в ужасающий хаос широких трещин, больше походивших на глубокие, ущелья. Мы слишком забрали на восток, пришлось крутиться между трещинами то взад, то вперёд, без конца пересекать их по снежным мостам. Взяли западнее, но здесь нас встретили нагромождения ледопадов, без конца и края.
[Скотт в этот день записал в дневнике: „Ночёвку пришлось устроить на очень неровном, но защищённом от ветра месте, и впервые за несколько последних недель нам было в лагере хорошо“ [311] .]
6 февраля. 15 миль. Утром опять пытались срезать углы. Опять угодили на участок больших расселин, тянущихся в западно-восточном направлении, и выбирались с трудом. Опять пошли на запад и спускались по колоссальным застругам при несильном, но очень холодном ветре. Во второй половине дня ориентировались всё больше и больше на гору Дарвин. Обогнули один из основных участков ледопадов и оглянулись на него… Очень холодный переход; много трещин; я шёл пешком и видел их довольно много; остальные идут на лыжах.
7 февраля. 15,5 мили. Снова ясный день, с утра проделали мучительный переход по одному-двум ровным участкам и вниз по длинному склону. После полудня поднялся свежий ветер, и мы очень быстро спустились по нескольким длинным склонам, исполосованным большими застругами. Чтобы тормозить и удерживать сани сзади, требовались большие усилия. К 7.30 дошли до Верхнего ледникового склада, нашли его в полном порядке» [312] .
311
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 360.
312
Дневник Уилсона.
Здесь кончалось плато и начинался ледник. Здесь должны были прекратиться и трудности, связанные с погодой. Уилсон отдал должное красоте местности, к которой они приближались:
«Скалы хребта Доминион в основном коричневато-мареновые или шоколадно-красные, часто перемежаются вкраплениями жёлтых пород. Думаю, они сложены, как и на западных склонах, из долерита и песчаника» [313] .
Состояние партии, несомненно, не могло не внушать беспокойства, но переросло ли оно уже в серьёзные опасения?
313
Дневник Уилсона.
Большие надежды возлагались на то, что впереди путников ждёт тёплая погода. Лучше всех чувствовали себя, наверное, Скотт и Боуэрс. Плечо у Скотта вскоре зажило, Боуэрс же, по словам Скотта, был «великолепен. Он всё время исполнен энергии и деятельности». Теперь больше остальных мёрз Уилсон. Его нога ещё не настолько зажила, чтобы он мог идти на лыжах. Некоторое время страдал от обморожения на ноге Отс. И всё же по-настоящему Скотт волновался только за Эванса.
«Всего больше беспокоит нас Эванс. Его порезы и раны гноятся, нос очень плох, и вообще у Эванса все признаки изнурения… Итак, эти 7 недель мы прожили на льду и почти все в добром здоровье, но, думаю, ещё одна такая неделя очень дурно подействовала бы на Эдгара Эванса, который час от часу теряет силы» [314] .
314
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 360–361.
Они увеличили рацион питания, что оказало благотворное действие, хотя все продолжали жаловаться на голод и недосыпание. Как только после спуска на ледник потеплело, еды стало им хватать.
«Теперь мы сыты, но для того чтобы можно было не сокращать рационы, нужно идти безостановочно, а мы нуждаемся в отдыхе. Всё же, с Божьей помощью, как-нибудь доберёмся, мы ещё не выбились из сил» [315] .
В Антарктике нет микробов, если не считать случайных экземпляров, которые, почти наверняка, заносятся сюда воздушными потоками из цивилизованного мира. Спишь всю ночь в мокром мешке и в сырой одежде, потом весь день тащишь сани по льду — и никакой простуды, да и вообще никаких болезней. Можно, конечно, заболеть от недостатка чего-то необходимого для организма, цингой например, ибо Антарктика — безвитаминный край скудости. Можно отравиться, если дать провизии слишком долго оттаивать или плохо зарыть её в сугроб, так что солнце до неё доберётся, пусть даже при достаточно низкой температуре. Это, конечно, возможно, но схватить инфекцию — нелегко.
315
Там же, с. 362.
С другой стороны, если что-то не заладится — ох как трудно исцелиться! Особенно долго заживают порезы. Из-за своей изолированности полярный путешественник может попасть в отчаянное положение. Ни санитарного транспорта, ни больниц здесь нет, а человек на санях — очень большая обуза.
Фактически каждый, кто отправляется в полярное путешествие, должен быть готов ради спасения своих товарищей покончить с собой, и не следует преувеличивать трудность этого акта: в иных условиях умереть легче, чем жить. Так, например, было с нами во время зимнего путешествия. Помню, я сказал о своих настроениях Боуэрсу, который, оказалось, уже думал на эту тему и решил в крайнем случае покончить с собой при помощи ледоруба, хотя мне непонятно, как это сделать самому. А не то, добавил Боуэрс, можно броситься в трещину или же как следует порыться в аптечке. Тогда я пришёл в ужас: подобные мысли прежде никогда не приходили мне в голову.
Восьмого февраля партия выступила с Верхнего ледникового склада, что находился под горой Дарвин. В этот день они добыли наиболее интересные из тех самых геологических образцов, которые, по настоянию Уилсона, в основном их и собиравшего, везли на себе до самого конца. В верховьях ледника изо льда выступают гора Дарвин и нунатак Бакли, представляющие собой на самом деле вершины высоких гор, и путь наш пролегал поблизости от них, но взбираться на них нам не нужно было. Нунатак Бакли — важный в геологическом отношении район: здесь Шеклтон нашёл уголь, а насколько нам было известно, Антарктида не богата ископаемыми. Сколько хватал глаз, к горам, окаймляющим ледник по бокам, тянулись ледопады, и, если смотреть снизу на Бакли, они похожи на длинную обрушившуюся волну. Трудностью на Бирдморе было то, что если при восхождении ледопады видишь заранее и можешь их обойти, то на спусках замечаешь их, лишь оказавшись уже среди заструг и трещин и совершенно не представляя себе, как из них выбраться.
Эванс в этот день не мог тащить сани и снял с себя упряжь, но это не обязательно должно было служить серьёзным предостережением: Шеклтон при возвращении с полюса именно на этом месте был вынужден поступить точно так же.
Уилсон пишет:
«8 февраля, утёсы нунатака Бакли. Очень насыщенный день. Утром был чрезвычайно холодный переход, дьявольски дуло с юга. Бёрди отпрягся, на лыжах добежал до горы Дарвин и собрал немного долерита — единственной породы, обнаруженной им на ближайшем нунатаке. Вышли на наст, сквозь который проваливались и мы — по самое колено, и сани.
Я даже сначала подумал, что эта твёрдая корка — тонкий мостик над трещиной. Затем взяли немного восточнее, поверхность стала ухудшаться, и мы очутились на ледопаде, где главной нашей заботой было не дать саням набрать скорость, но в конце концов спустились и взяли курс на северо-запад или на север, к выходам коренных пород; лагерь поставили у самой морены под большими песчаниковыми уступами нунатака Бакли, в затишье, где снова стало довольно тепло; перемена просто чудесная. После ленча и до самого ужина все собирали геологические образцы, а я ещё после ужина пошёл осматривать морену и лёг спать очень поздно. Носки, разложенные на скалах, высохли прекрасно. Величественные утёсы биконских песчаников {209} . На морене масса известняка, во многих местах обломки долерита. Пласты угля по всем обрывам песчаников, попадаются куски выветрившегося угля с остатками ископаемой растительности. У меня была настоящая экскурсия, и я за короткое время отыскал несколько превосходных экземпляров.
9 февраля, на морене. Мы спустились вдоль морены, в конце нунатака Бакли я отпрягся и полчаса побродил по скалам; снова сделал несколько интересных зарисовок в альбоме. После морены очень хороший переход по неровному синему льду с небольшими вкраплениями тонкого фирна; на одном таком фирновом участке поставили лагерь, погода была хмурая, туманная, но ночью вышло яркое солнце. Мы все наслаждаемся теплом — температура около +10° [-12 °C] и полное безветрие — не то что непрекращающийся ветер на плато при -20° [-30 °C].
10 февраля. 16 миль (?). Утром с 10 до 2.45 прошли очень хороший кусок по направлению к Клаудмейкеру. Но постепенно нахмурилось, всё исчезло в тумане снегопада, начавшегося с крупных хлопьев… После ленча через два с половиной часа ходьбы пришлось стать лагерем; при таком снегопаде видимости никакой, а мы спускаемся по синему льду…» [316]
316
Дневник Уилсона.
На следующий день, идя по крайне неудобной поверхности и при очень плохом освещении, они попали на тот же участок сжатия, на котором мучились остальные возвращающиеся партии. И, подобно им, поняли это лишь тогда, когда уже оказались посреди этого места.
«Тут мы совершили роковую ошибку — решили свернуть на восток. Шесть часов шли в надежде пройти значительное расстояние, в чём мы, кажется, не ошиблись, но в последний час убедились, что попали в настоящую ловушку. Полагаясь на хорошую дорогу, мы не убавили порций за завтраком и сочли, что всё обстоит благополучно, но после завтрака попали в такой ужаснейший ледяной хаос, какой только мне случалось видеть. Целых три часа мы метались на лыжах из стороны в сторону в поисках выхода из тупика. То нам казалось, что мы взяли слишком вправо, то толкнулись слишком влево. Между тем путь становился всё непроходимее. Я сильно приуныл. Были минуты, когда казалось, что найти выход из этого хаоса почти невозможно.
Наконец, рассудив, что должен быть выход налево от нас, мы кинулись туда. Но там оказалось ещё хуже, ещё больше льда и больше трещин. Лыжи мешали. Пришлось их снять.
После этого мы ежеминутно стали попадать в трещины. Великое счастье, что всё обошлось без беды. Наконец, по направлению к земле увидели более пологий склон. Направились в ту сторону, хотя знали, что до того места от нас очень далеко. Характер местности изменился: вместо неправильно испещрённой трещинами поверхности пошли огромные провалы, плотно набитые льдом, переходить через которые было очень трудно. Мы измучились, но всё же шли вперёд и к 10 часам вечера выбрались-таки. Теперь я пишу после 12-часового перехода» [317] .
317
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 363–364.
Но возвратимся к дневнику Уилсона:
«12 февраля. Хорошо выспались у самого выхода с участка ледопадов и хаоса заструг, легко позавтракали чаем, жидким супом с галетами, и к утру взялись за трудное дело — пошли на кошках по неровному голому льду; снова угодили на ледопад и дольше часа преодолевали его.
13 февраля. Ночевали на очень твёрдом и неровном льду среди трещин ледопада, позавтракали чаем с галетой — по одной на каждого. На палатке ни снежинки, только лыжи и проч. Выступили в 10 утра и после хорошего перехода по очень твёрдому и неровному льду к 2 часам пополудни нашли склад. Во вчерашнем хаосе провели лишь полчаса. Было очень пасмурно, шёл снег, небо всё в тучах, с трудом различали ориентиры, по которым отыскивали склад. И всё же мы его отыскали, холодные и голодные поставили палатку, пообедали супом, чаем с тремя галетами на каждого. Затем с запасом провианта на три с половиной дня попрощались со складом под красным флагом и по морене Клаудмейкера спустились вниз. Брели по твёрдому синему льду около четырёх часов, на исходе этого времени мне разрешили отобрать образцы на двух внешних грядах валунов. С внешней стороны были одни только долеритовые и кварцевые камни, с внутренней — долеритовые и песчаниковые… Мы стали лагерем у внутренней гряды валунов, и весь остаток дня погода прояснялась» [318] .
318
Дневник Уилсона.
В это время и Уилсон, и Боуэрс сильно страдали от снежной слепоты, хотя Уилсон не упоминает об этом в дневнике.
У Эванса же, по словам Скотта, вечером не хватало сил, чтобы участвовать в работе по лагерю. 14 февраля они снова совершили хороший переход, но
«никак нельзя утаить, что всё мы работаем неважно. У Уилсона всё ещё болит нога, и он остерегается ходить на лыжах. Больше всего беспокоит нас Эванс — ему очень худо. Сегодня утром у него на ноге образовался огромный пузырь. Это нас задержало и дважды пришлось переодевать свою обувь на шипах. Я подчас опасаюсь, что состояние его ухудшается с каждым днём. Одна надежда, что он оправится, когда начнётся правильная работа на лыжах, такая, как сегодня. Эванс голоден, Уилсон тоже. Между тем было бы рискованно увеличивать рационы. Напротив, я, в должности повара, даже несколько сокращаю порции. Мы менее проворно справляемся с разбивкой лагеря, и поэтому мелких задержек случается всё больше и больше. Сегодня вечером я говорил об этом с товарищами и надеюсь, что это поможет. Нельзя проходить нужное расстояние не увеличивая часов перехода» [319] .
319
«Последняя экспедиция Р. Скотта», с. 365–366.