Чтение онлайн

Никому? Нет, оказалось, что это нужно нам с Сережкой. Мы окунулись в забытую людьми страну, словно в джунгли и скалы необитаемого острова. "Остров" окутывала солнечная тишина. Из живых существ здесь водились только воробьи да бабочки. Травы тут вымахали выше головы. Было очень много мелких желтых цветов и розового иван-чая. Пахло теплым ржавым железом, но этот запах вовсе не казался противным. Наверное, потому, что смешивался с запахом чертополоховых джунглей...

Да, безлюдно было. И все же порой казалось, что есть тут кто-то, кроме нас. Этот "кто-то" был большой и невидимый. Он снисходительно следил за двумя мальчишками, которые без спросу забрались в его владения. "Ладно уж, не жалко..." Мы ощущали присутствие хозяина и говорили полушепотом.

– Сережка, что здесь было раньше, а?

– Говорят, военные заводы. Потом они сделались не нужны, а на мирные переделать их не смогли. Вот и забросили...

– Ты же говорил, что люди уходят, а душа на Безлюдных Пространствах остается...

– Ну да.

– Но на военных заводах душа не может быть добрая. Оружие - оно же для смерти... А почему тогда здесь так хорошо?

Сережка подумал.

– Наверно, потому, что душа Пространства теперь отдыхает. Может быть, она измучилась от того, что столько здесь было всего... убийственного, и нынче довольна, что все это позади... Знаешь, Ромка, я в какой-то книжке читал: "Нет более мирных мест, чем заброшенные крепости и форты, где на солнце спят старые, никому не нужные пушки..." Вот и здесь так же...

Мне такое объяснение показалось очень-очень правильным. И захотелось еще дальше в глубь пустынной страны...

Ох, сколько мы тут лазили, бродили, пробирались! Сережка даже затащил меня на решетчатую эстакаду, протянувшуюся от похожей на домну башни к полуразваленному цеху. Мы заглядывали в люки подземелий, качали скрипучие рычаги громадных насосов, старались повернуть ржавые шестерни непонятных машин...

Из бетонной будки высовывалась и уходила в землю широченная, с меня толщиной, труба. У ее изгиба, в метре от земли, приделано было колесо с ручками. Как штурвал. Я взялся за рукоятку, Сережка за другую. В трубе что-то ожило, словно хрипло вздохнул мамонт. И вздох этот отозвался под землей и, кажется, прошел по всему Пространству. Мы отдернули руки. Глянули друг на друга - перепугано. Сережка мигнул и засмеялся:

– Наверно, какой-то старый гидронасос...

– Конечно, - торопливо сказал я. А сам подумал: "Уж не рассердили ли мы задремавшего "Кого-то"?.. Ой..."

Но солнечная тишина быстро успокоила нас. И мы двинулись дальше наугад среди зарослей, буераков и штабелей полусгнивших шпал. Кресло буксовало, Сережка усердно толкал его, я вертел колеса из всех сил, и руки у меня уже гудели от усталости.

– Сережка, ты же замаялся со мной...

– Ни чуточки...
– Но дышал он часто.

– Давай отдохнем.

– Ладно... Эй, смотри, вон еще бутылка!
– И он выудил из лопухов новую добычу.

Надо сказать, что здесь, в этом безлюдье, мы набрали около десятка бутылок. Сумка у меня под ногами отяжелела и брякала.

Мы устроились на бетонном блоке в тени съехавшего с рельсов товарного вагона. Неподалеку торчала из земли изогнутая железная трубка с медным колесиком крана. Из трубки капало. Сережка покрутил колесико, и ударила тугая струя. Сережка брызнул в меня, я обрадовано захохотал. Он тоже засмеялся и стал смывать с колен пятна ржавчины.

Меня-то Сережка во время путешествия всячески оберегал, а сам порядком извозился. Особенно, когда лезли через широченную, метрового диаметра трубу, в которой жило гулкое эхо. Сережка тащил меня на спине, а сам полз на четвереньках.

Теперь, глядя на него, я понял, что никогда уже не смогу жить без этой дружбы.

Сережка словно услыхал меня, взглянул мне в лицо. На его ресницах дрожали брызги, и в брызгах горели искры. Я заморгал, закашлялся и ворчливо сказал, что самое время вымыть бутылки.

– Правильно, Ромка! А то кто же их примет, такие грязные!

Я подавал Сережке бутылку за бутылкой, а он мыл их под упругой струей, бултыхая внутри травяной жгут.

– Ой, Сережка!
– запоздало удивился я.
– Ты же говорил, что здесь никого никогда не бывает! Откуда же бутылки-то?

– Ну... может, с прежних времен...

– Ага, "с прежних"! Смотри, наклейка совсем новая.

– Правда... Знаешь, Ромка, пьяницы - они везде пролезут. Даже анекдот такой есть. Прилетают американцы на Луну, вылазят из своего "Аполлона", а на камне стоит четвертинка из-под "Московской" и рядом надпись: "Джон, ты меня уважаешь?"

Я вспомнил, что недавно держал в руках теплое яблоко Луны.

– Сережка! Я тебя сегодня видел во сне! Почти целую ночь!

– Правда?!
– Он быстро сел рядом.

Я рассказал ему про все: и про свои прежние сны, и про вчерашний, где он, Сережка, превратился в самолет и мы летали среди облаков и сели у костров, которые развели чуки...

И вдруг показалось, что вся эта безлюдная территория и солнечная тишина - продолжение того сна.

Сережка слушал, не отводя взгляда. А когда я замолчал, он вдруг заулыбался так, словно что-то знал больше меня. Опустил голову, оттер с колена остатки ржавчины.

– А сон... это ведь не всегда просто сон. Это...

– Что?
– спросил я с нарастающим замиранием.

– Бывает, что это... ну, вполне настоящий мир. Только он за пределами трех измерений...

Я догадался, о чем Сережка говорит. Я и сам не раз думал о таком. Про всякое думается зимними ночами, особенно в больнице, когда никак не можешь уснуть и гложет тоска по дому...

– Измерений ведь гораздо больше трех, верно, Сережка? Мы знаем только длину, ширину и высоту. А что дальше, пока никому не известно...

Сережка кивнул:

– У меня это знаешь как сложилось в голове? Ну, такое понятие... Одномерное пространство - это точка, это как бы человек внутри себя, и вот он бросает взгляд на другую точку. Получается линия... А потом человек оглядывается - и возникает ширина плоскости, двухмерность. А трехмерное пространство - это как взмах во все стороны! Когда открывается простор: и вокруг, и в небе, везде!
– Сережка широко раскинул руки. И я сразу вспомнил, как он превращался в самолет.

– А четвертое?.. Четырехмерное?
– спросил я шепотом.

– Это... будто вздох...
– Сережка и правда глубоко вздохнул, медленно опуская руки.
– Когда вбираешь в себя все... все, что близко и далеко, и вообще... все, что можешь представить... Ну, даже не знаю, как сказать...
– Он сделался виноватым.

Я тоже не знал, как про это сказать. Но я понимал. И вздохнул, как Сережка, словно вбирал в себя и сон про полеты, и радость, что мой друг вот он, рядом, и память о Гулких барабанах Космоса, и эти солнечные загадочные пустоши...