Самопознание и Субъективная психология
Шрифт:
"Петр создал ее Кадры, век Елизаветы и Екатерины наполнил их духом времени, духом просвещения и революции. Да и какое же иное содержание могла воспринять эта абстракция от абстракции? Радищев, Новиков — первые уже сложившиеся интеллигенты, и как характерно, что младенец (интеллигенция) был сразу же повит масонством.
Отрицательная антигосударственная оппозиция и стала делом интеллигенции".
Но в XVIII веке это противостояние было еще неярким. Интеллигенция постоянно питала надежду, что будет призвана на службу, что время от времени и случалось. Поэтому она лишь невнятно попискивает от лица то ли просвещения, то ли гуманизма. В это время ее еще очень сильно заботит, что она инородна в России и не имеет здесь корней. И интеллигенция начинает изучать народ, чтобы стать его представителем и, благодаря этому, заручиться его силой в борьбе с государством. Из этого со временем родится народничество, а потом революция. Но это со временем.
А сразу рождается тот «гуманизм» интеллигенции, который мы знаем до сих пор. Николай Болдырев пишет о нем так:
"Под крылом государства и вне его какая-то квинтэссенция отвлеченного и потому самого злостного гуманизма скопилась в головах государственно-безработной интеллигенции. Россия стала второй родиной революции. Интеллигенция воплотила в себе атомистический гуманизм.
Специфическая черта интеллигенции — это противостояние не простому народу, а государству: она, другими словами, за массу против организованного в государстве народа" (Там же).
Про этот «гуманизм» заемных мозгов интеллигенции, выразившейся в идее «народности» Густав Шпет сказал в своей "Истории Русской философии" слова, наполненные болью:
"Новая интеллигенция сама претендовала на то, чтобы в лозунге «народности» выразить свою идею лишь до тех пор и постольку, пока и поскольку она видела в ней заимствованную идею" (Шпет. Очерки русской философии, с. 308).
Так и до сих пор русский интеллигент считает своим долгом быть в курсе всего, что появляется новенького на Западе, а народ видит, как массы, на которые можно воздействовать словом, чтобы давить на правительство. Ярче всего это видно в прессе и на телевидении.
Начало же этому было положено в середине XIX века, когда Русское правительство объявило «народность» своим делом и тем выбило почву из-под ног интеллигенции. Государство само стало народным! Больше не нужны самозванные посредники!
Это был крах, и интеллигенция по-настоящему озлобилась на государство. Началась война, и с ней на ненависти и крови зародилась новая, неправительственная интеллигенция. Психологическим стержнем этого общественного движения стала ненависть, упрятанная за модными способами подачи мысли. Ведь интеллигент — это человек, могущий и обязанный говорить о том же самом иными, иностранными словами. А что прятала интеллигенция, начиная с Белинского? Ненависть. Неистовую ненависть. Оттого основным оружием интеллигенции и стала травля. Травят ядом. А яд, в отличие от мечей или ружей, не виден. Его не разглядеть ни в вине, ни в печатной статье, пока не почувствуешь его действие. Яд интеллигенции — это ее глубокая скрытая обида на государство и сильно сдержанная приличиями ненависть ко всем, кто ее не ценит.
Прекрасный русский философ Г. П. Федотов в 1926 году, говоря об интеллигенции, начинает ее с Белинского:
"Есть в истории русской интеллигенции основное русло — от Белинского, через народников к революционерам наших дней. Думаю, не ошибемся, если в нем народничеству отведем главное место.
Никто, в самом деле, столько не философствовал о призвании интеллигенции, как именно народники".
Те самые народники, про которых Ленин говорил: "Страшно далеки были они от народа". Что означает, что народ им, как и коммунистам, был нужен лишь для политических целей, как масса, которой можно угрожать правительству.
Именно об этом периоде в жизни русской интеллигенции Шпет, не сдерживаясь, пишет как о зарождении нового сообщества, замешанного пока еще не на крови, но уже на чувстве ненависти.
"Теперь (в 30-50-е годы XIX века- А.Ш.) это было рождением нового духа умственной культуры. Можно говорить о большей или меньшей любви нового поколения к старшему, но еще не было большей или меньшей степени слепой ненависти, не было характеризующей следующее поколение (60-х годов. Время Белинского и "Современника "- А.Ш.) самодовольной насмешки трезвых детей над охмелевшими от идей отцами. Новое честно шло на смену старому, и только когда последнее силою не уступало своего места, началась борьба. Взаимная ненависть выросла лишь когда стало ясно, что победит не убеждение, а физическая сила".
Что же такое интеллигенция XIX века и что такое та борьба, которую она вела? Воспользуюсь размышлениями Федотова. Образы, которые он создает, очень сильно перекликаются с моими собственными.
"Прежде всего, ясно, что интеллигенция — категория не профессиональная. Это не "люди умственного труда" (intellectuels). Иначе была бы непонятна ненависть к ней, непонятно и ее высокое самосознание.
Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров (которые, пожалуй, на него не притязают).
Сознание интеллигенции ощущает себя почти как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс чести, нравственности, — свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда. <…>
Может быть… интеллигенцию следует определить, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за то ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение — не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей была готова смотреть на себя именно таким образом. <…>
У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал достаточно широкий, включающий и личную этику и общественное поведение; идеал, практически заменяющий религию…. но по происхождению отличный от нее. Идеал коренится в «идее», в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон.
Эта «идея» не вырастает из самой жизни, из ее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь из головы Зевса, во всеоружии, с копьем, направленным против чудовищ, порождаемых матерью-землей. Афина против Геи- в этом мифе (отрывок гигантомахии) смысл русской трагедии, то есть трагедии русской интеллигенции" (Федотов, с. 406–408).
Вот битва, в которой, или ради которой, была рождена Русская интеллигенция. И как вы понимаете, сейчас она сильно изменилась. Учителя и врачи все-таки прорвались в ряды интеллигенции, а профессора с удивлением примут сомнения в собственной интеллигентности. Но до этого состояния еще долгий путь.
Моей же задачей было обрисовать условия, в которых развивалась русская Субъективная психология.
А развивалась она в условиях Великой битвы, где тот, кто не с нами, — против нас! И что самое для меня в ней поразительное — это то, что русская интеллигенция XIX века сделала своим личным врагом само понятие «Души». Они точно задались целью искоренить и Душу и даже ее имя. Искоренить даже самое память о Душе. Зачем? Как это вообще возможно? Разве сами они не чувствовали движений собственных душ? Или есть люди, у которых нет души?
Но что тогда есть? Огнь горящий или пламенный мотор? Или же некий образ, идея, способная заменить собой то, чем у обычного человека является душа? Та самая Мечта, что одержала творцов науки?
Не знаю, но с середины Х1Хвека интеллигенция считает своим охотничьим заповедником именно душевную жизнь людей. Интеллигент не может бить по лицу, тело вообще унизительно для него. Зато он великий знаток до всего душевного. Я бы назвал интеллигентов егерями или горними стрелками. Охота за душами, которую ведут они, — часть какой-то Великой и древней битвы. Очень древней… Из тех, что разворачиваются в мифах.