Чтение онлайн

Вот я начинаю разговор о самопознании и, без тени сомнения, заявляю, что самопознание делается с помощью самонаблюдения. Почему я в этом не сомневаюсь? Да потому, что я это уже делал. И можно сказать, всю жизнь. Сомнения же появляются только после того, как на сцену выходит философ, весь в белых перчатках, и говорит: а позвольте-ка вам, батенька, запятую поставить! Гносеологически ваше самонаблюдение несостоятельно, потому что оно вообще невозможно!

Но как он пришел к такому утверждению? Как он вообще мог начать говорить на эту тему? Для этого в самом начале у него должно было быть некое подозрение, что самонаблюдение существует и о нем можно говорить. А где жило это «подозрение»! И где он нашел доказательства его отсутствия или невозможности?

Да заглянул в себя туда, где у него имеется его собственная способность к самонаблюдению, пригляделся к ней, так сказать, понаблюдал за собой и пришел к выводу, что такой способности у него нет!..

Но без изначального знания о том, как наблюдать себя, хуже того, без изначального умения, без имеющейся действующей способности наблюдать себя философ не смог бы даже поставить вопрос о самонаблюдении. Просто потому, что он не пришел бы ему в голову… А если бы его ему в голову принесли другие, он бы не понял, о чем идет речь, и пропустил бы эти "пустые разговоры" мимо, как мы и пропускаем мимо множество вещей, не имеющих к нам отношения. Раз Конт затеял возню с самонаблюдением, значит, оно к нему отношение имело, и имело очень сильно.

Но чтобы это стало очевидно, нужно было иметь достаточную широту ума для перехода с научного сленга на язык действительности. Иными словами, нужно было перестать болтать о науке и начать просто жить. Просто жить наукой.

Не думаю, что Кавелина травили за эту находку. Ее, скорее всего, никто из позитивистов и революционных демократов не заметил. Их такие мелочи, как действительное познание мира, не интересовали. Травили его примерно за такие мысли:

"Все психологические исследования нашего времени, имеющие научное достоинство, ограничиваются разъяснением физиологических условий психической жизни. Устройство и отправления органов внешних чувств, физические ощущения тела, доходящие до сознания помимо органов внешних чувств, устройство и отправления нервной и мозговой систем — вот что в наше время исключительно занимает исследователей.

Ученые заслуги их бесспорны. Они подготовляют богатый материал для психологии, но назвать их исследователями психической жизни нельзя.

Мозг и нервы составляют только ее физическое условие; внешние впечатления и внутренние ощущения тела только возбуждают психическую деятельность; но в чем состоит эта жизнь, какие законы этой деятельности- вот чем современная наука мало интересуется, тогда как для психологии имеет величайшую важность не физиологическая сторона психических отправлений сама по себе, а соответствие между физиологическими и психическими явлениями. Такое соответствие, несомненно, существует, и со временем наука, конечно, его откроет и объяснит.

Но для этого необходимо изучение не одних физиологических, а также и психических фактов; к сожалению, на последние теперь мало обращают внимания. Как мы уже заметили, обыкновенная тема и предпосылка всех психологических работ нашего времени состоит в объяснении психических явлений из деятельности нервов и мозга. Такое направление отрицает психологию в принципе" (Там же, т. 3, с. 382).

Сегодня то, что я использую подобные мысли Кавелина, для профессионала выглядит странно: зачем говорить очевидное и всем понятное! И я даже допускаю, что кто-то из его сегодняшних противников незаметно для себя пробурчал: Ну и что? Ничего нового он мне не сказал… Ну, была такая психофизиологическая крайность в психологии в конце девятнадцатого века, сколько можно тыкать этим в глаза?! Современная психология давно ее преодолела!

Вы только вслушайтесь в это! Позвольте себе услышать, что стоит за таким возражением. Ведь оно означает, что современная Психологическая наука, преодолевшая крайности психофизиологии, стоит на позициях очень близких к тому, что говорит Кавелин. Позиции эти за последнее столетие стали гораздо умереннее, чем во времена первоначального накопления научного капитала, и все больше в современной Психологии появляется работ, которые можно считать собственно психологическими. Собственно психологическими в Кавелинском, а не в Сеченовском смысле. Более того, Кавелин даже как бы уже отстает от современного понимания психологии. Все-таки сто тридцать лет прошло, срок не малый! И это хорошо. Наука должна развиваться и идти все дальше.

Беда вот только в том, что современные стандартные учебники психологии по-прежнему называют своим отцом Сеченова, а Кавелина поминают лишь как его неудачного противника. И это после того, как сама эта современная Психология, скрипя зубами и упираясь всеми своими ложноножками, все-таки целый век развивалась именно по тому пути, который наметил для нее в "Задачах психологии" Константин Кавелин. И наметил чуть не за десятилетие до той даты, которую современная Психология считает официальным годом своего рождения как науки. Я имею в виду создание Вундтом первой психологической лаборатории.

Вспомните, вспомните историю психологии. Эта наука рождалась как основа философии, призванная снабжать ее фактами действительных наблюдений над духовной природой человека. К середине девятнадцатого века она сложилась как полностью самостоятельная наука. Но тут, как запоздалая инерция Великой французской революции, на Психологию начинается нападение революционно-демократического Позитивизма, по времени совпадающее с последней французской революцией — болезненно поразившей умы современников Парижской коммуной. Франция после этого кровопускания успокаивается в буржуазной идиллии. Но его призрак остается бродить по Европе и Науке еще на целый век. А уж первые полвека коммунары творят в Науке просто коммунистический террор, пока Коммунизм не побеждает в России и не обращает свой безумный взор одержимого на самих ученых.

Террор однажды исчерпывает себя, и ослабленное им, как кровопусканием, общество переходит от лихорадочного перевозбуждения в анемичную спячку. В этом смысле коммунары и революционные демократы в обществе и позитивисты и марксисты в науке действуют подобно пиявкам при лихорадке. Так и произошло с Россией, Европой и Наукой. Мы точно знаем, что Коммунизм был временем застоя в России и русской Науке, по крайней мере, в русской Психологии. Несколько первых десятилетий двадцатого века очумелые от победы Коммунизма марксисты и материалисты пытались насаждать в Психологии физиологические методы. Создавали всевозможные рефлектологии и рефлексологии. Но уже очень скоро больной начал засыпать, и бормотанье стало не более внятным, чем у правящего страной Брежнева, который был идеальным выразителем психического состояния русского общества.

Конечно, внутри этого все время жило какое-то стремление очнуться от дурмана. И мысль искала выход для творчества. Уже в двадцатых годах начинается поиск чего-то нового, в частности, рождается культурно-историческая теория. Ну а вторая половина прошлого века просто вся целиком занята поиском собственного предмета психологии, в результате чего рождается множество специальных психологических дисциплин. Все было за этот долгий срок спячки.

Не было только одного — открытого пересмотра основ, пересмотра того самого принципа, который был заложен в основу научной психологии, и который, по словам Кавелина, "отрицает психологию" в психологии. Современная русская Психология — это наука без оснований, без корня, которая к тому же делает вид, что не замечает этого. Наверное, наша Психология все еще "со сна"…

В "Задачах психологии" Кавелин в действительности не создавал программы для построения Психологии.

По сути, он просто описал то, как, на его взгляд, должна и будет развиваться эта наука. И она развивалась и развивается по его плану, частично его уже выполнив. Но это не все, потому что среди задач психологии, которые можно назвать общими, Кавелин рассмотрел еще одну, только еще встающую перед современной психологией. Это создание культурно-исторической психологии.

Конечно, попытки создать ее делались и в тридцатые годы в школе Выготского, Лурии и Леонтьева, и в последние десятилетия с появлением работ американского ученика Лурии Майкла Коула. Однако это направление до сих пор не завоевало даже действительно уважаемого места среди прочих направлений в современной Психологии. Оно пока побирается на задворках большой Науки. Почему?