Чтение онлайн

Наука, которую мы призываем, начав самонаблюдение, должна дать имя тем фактам, которые мы в себе наблюдаем. Это не простое называние, потому что Имя в том смысле, в смысле первых дней творения, не есть знак, оно есть полное описание явления. Даже если это первые дни творения новой науки.

Поэтому, глядя на бессвязность обильных фактов, мы не можем просто сказать: это душа. Это будет звук, не имеющий силы.

Но стоит описать и объяснить это обилие в связях и единстве, как, предположительно, должна делать наука, — и мы получаем истинное имя. А это значит не только назвать душу, но и овладеть ею. Как овладевали Духами, Джиннами и Ифритами в различных мифологиях. В самопознании же это означает вернуть ее себе, если это моя душа. В самопознании овладеть своей душой означает освободить себе дорогу дальше, туда, где я могу увидеть Я…

Это исходное условие и понимание действительного самопознания. Психология, как наука освобождения от запутанности в противоречивом клубке наблюдений по имени Душа, действительно оказывается главным инструментом самопознания на том его отрезке, где, освободившись от тела, ты еще не можешь перейти к прямому созерцанию Себя.

Никакого противоречия с точки зрения действительного самопознания у Карпова нет.

На этом я хотел бы прекратить свой рассказ о психологических воззрениях В. Н. Карпова и оставить остальное для самостоятельного чтения. Но необходимо сказать, что "разрабатывая далее план своей науки", он наметил и пути ее развития в сторону педагогики и в сторону культурно-исторической психологии.

Я не могу утверждать, что эти его мысли подействовали на Ушинского и Кавелина, но они действительно, точно следуя плану Карпова, разрабатывали почти в те же годы то, как построить педагогическую и культурно-историческую школу психологии.

Честно признаюсь, я с сожалением расстаюсь с этой статьей Карпова, потому что в ней намечено еще множество интереснейших возможностей для психологических исследований. Однако, для моих целей будет достаточно сказать лишь еще одну вещь: русская Субъективная психология, осознавая то или нет, до самого своего конца несла идею самопознания, как ее предложил психологии Карпов.

Очень вероятно, что это было даже не прямым продолжением его школы, а общей культурной школой русского общества, созданной духовно-академическим образованием, которое несло призыв к самопознанию, как одну из заповедей христианского учения. Но об этом я собираюсь рассказать в следующей книге.

Рассказ же о Василии Николаевиче Карпове я хочу завершить словами Некролога, написанного кем-то из любивших и ценивших его:

"Еще остались неизданными многие, стоившие ему больших трудов сочинения. Особенно он жалел перед смертию, что не докончил несколько перевода сочинений Платона и не издал своей Психологии, о чем много просили его.

Но он умер с надеждою, что найдутся продолжатели или, лучше, завершители его дела, на которое положил все свои средства, оставив семье в утешение только уверенность, что от 42-летнего труда должно же ожидать какого-нибудь плода".

Раздумывая над тем, какой следует быть психологии, Василий Николаевич Карпов обосновывает необходимость психологических оснований для педагогики:

"В психологии-то и лежит обязанность- положить твердые и притом материальные основания для самоусовершенствования как цели человеческой жизни.

Ее можно назвать почти психическою диагностикою нормального состояния души, или лучше рефрактором, который тотчас показывает, согласны ли с ее требованиями наши мысли, чувствования и желания, и если не согласны, то в чем именно и какое произошло уклонение, чтобы потом восстановить направление силы уклонившейся и устремить ее к истинному совершенству человека.

Отсюда явствует, что достижение этой цели для нашей науки не безусловно; потому что ее дело только показать содержание высшей, так сказать, посылки психического силлогизма (Заменим это умное выражение на: задачу, которой является человек сам для себя — А.Ш.); а практическое самопознание, или низшая посылка, и подведение ее под высшую, непосредственно от нее не зависит. К попришу практического самопознания человек приготовляется настроенным нравственно воспитанием.

Тогда как психология решает вопрос, — что такое человеческая душа вообще, в чем и каким образом она должна быть усовершенствована, — педагогия спрашивает, какова она в тебе и ища ответа на свой вопрос, поставляет воспитанника перед зеркалом психологических исследований" (Карпов. Вступит, лекция, с. 216–217).

Я не могу сказать ничего определенного о том, оказали ли мысли Карпова хоть какое-то воздействие на педагогов или педагогическую психологию. Скорее всего, нет. Во всяком случае, когда в Советской России психология числилась по ведомству педагогики, Карпов среди источников не упоминался. Я это помню, потому что первую попытку стать психологом сделал как раз тогда, когда эра педагогической психологии завершалась в середине семидесятых годов.

Впрочем, вернее было бы сказать, что я никакого Карпова из той поры не помню, его не упоминали, хотя упоминали другого психолога, которого почему-то отнесли к ведомству педагогики и даже стали считать великим педагогом. Хотя труды печатали тоже не слишком охотно.

Я говорю о Константине Дмитриевиче Ушинском (1824–1870).

Созданный им первый русский учебник педагогики — "Человек как предмет воспитания", изданный в 1868 году, — снабжен основательным учебником психологии. Причем, психологии в собственном смысле слова, хотя Ушинский рассказывает и о том, как устроена нервная система человека.

Скорее всего, Ушинский не опирался на идеи Карпова, но мне принципиально важно, чтобы вы увидели, что русская психология развивалась целостно, как некое древо, растущее из единого корня. И если в трудах Карпова этот корень очевиден, а ветви теряются в последующих мыслителях, в том числе и разрабатывавших педагогику, то в трудах Ушинского привыкли видеть педагогику, у нее есть и корни. И корни эти теряются в глубине психологии.

Это значит, что, кроме той науки, которую нам выдали за единственную, существовали не отдельные ее противники-ретрограды, а такая же полноценная наука, многократно проработанная и подтвержденная независимыми усилиями многих исследователей. И это была русская Субъективная психология.

Она была гораздо шире того, чем ограничившая себя современная психология, совмещая свои исследования с многими другими науками, и главное, с постоянным вопросом: а зачем все это нужно? Кому и какую пользу должна приносить наша деятельность?

В этом совмещении в одном исследовании материала нескольких наук ощущается некая основательность и цельность. Я уже пытался говорить об этом явлении раньше. Это определенно иная культура по сравнению с современной научной культурой. Но что это означает с психологической точки зрения?

То, что эти люди не делали науку, а хотели изменить мир. Иными словами, совмещение психологии с какой-то наукой и добавление к ним этики или педагогики, то есть воспитания, есть очевиднейший признак, что книгу писал не ученый, а мыслитель.