Чтение онлайн

Сцена в Женеве была-стала отголоском ещё более бурного эпизода, случившегося в первые дни их эмиграции - в Дрездене. К своему счастью, Анна Григорьевна никогда не прочла письмо своего мужа к Сусловой от 23 апреля /5 мая/ 1867 года (оно было впервые опубликовано в 1923 г.) - думается, тон и некоторые выражения этого письма весьма бы её покоробили: "Стало быть, милая, ты ничего не знаешь обо мне (...). Я женился в феврале нынешнего года (...) Милюков посоветовал мне взять стенографа, чтоб диктовать роман (...). Стенографка моя Анна Григорьевна Сниткина, была молодая и довольно пригожая девушка, 20 лет, хорошего семейства, превосходно кончившая гимназический курс, с чрезвычайно добрым и ясным характером. Работа у нас пошла превосходно. (...) При конце романа я заметил, что стенографка моя меня искренно любит, хотя никогда не говорила мне об этом ни слова, а мне она всё больше и больше нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить, то я и предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны..." (282, 182)

Итак, женился он на ней от скуки... Видимо, отголоски такого чудовищного и как бы оправдательного заявления в ответном письме Сусловой (оно не сохранилось) аукнулись, ибо Анна Григорьевна, вскрыв её послание (муж находился в отъезде) и прочитав, комментирует в дневнике своё мнение, что-де это "очень глупое и грубое письмо", и добавляет: "Я два раза прочла письмо (...) подошла к зеркалу и увидела, что у меня всё лицо в пятнах от волнения..."178 К слову, за несколько дней до того Анна Григорьевна перлюстрировала ещё одно письмо Сусловой, пока муж в кафе читал газеты, и была по прочтении так потрясена-взволнована, что довела себя до истерики, боясь возобновления старой привязанности мужа.

Простодушная уверенность Анны Григорьевны в необходимости перлюстрации и слежки ради удержания мужа и сохранения любви - умиляет. Позже, когда она убедилась-поверила, что с главной соперницей, Аполлинарией Сусловой, действительно у мужа всё и вся покончено, Анна Григорьевна ревность стала проявлять не так бурно, но рецидивы случались. Недаром же Фёдор Михайлович в письме из Эмса, которое уже цитировалось (от 16 /28/ июня 1874 г.), упоминает, что-де она боится, как бы он не "пустился" за другими женщинами за границей, вдали от жены. И совершенно наивно-трогательно воспринимается в этом плане замечание Л. Ф. Достоевской в книге "Достоевский в изображении своей дочери", где она пишет о том, как в последние годы своей жизни её отец стал часто посещать салон графини Толстой, вдовы поэта А. К. Толстого (уж упомянем к слову - покончившего жизнь самоубийством): "Моя мать, хотя и была немного ревнива, но соглашалась с тем, что её муж часто посещал графиню, которая в то время уже вышла из возраста соблазнительницы..."179

Надо помнить, что и сам Фёдор Михайлович в то время уже тоже, можно сказать, вышел из возраста ловеласа, однако ж тема ревности всё никак не исчезала из семейного романа Достоевских. Но особенно она, подобно огнедышащему Везувию, осложняла жизнь их на первом году совместного бытия, порой подводила впечатлительного, импульсивного, нервного и чрезмерно богатого воображением Достоевского буквально на грань самоубийства. Это, может быть, всё ещё кажется преувеличением, но недаром, совсем недаром в дневнике Анны Григорьевны вновь и вновь появлялись-фиксировались по горячим следам высказывания-восклицания Фёдора Михайловича, недвусмысленно свидетельствующие о суицидальных мыслях в связи только с воображаемым крахом семейной жизни, с неимоверно высоким накалом любовных чувств.

К примеру, вот такая запись: "Говорил, что меня любит теперь как-то странно, то есть ужасно беспокойно, так что это даже и самого его тревожит, что я Неточка, его счастье (...) Что если бы я как-нибудь ушла от него, мы бы не жили вместе или я умерла бы, то ему кажется, что он не знал бы, что ему и делать, что он просто бы сошёл с ума от горя..." А буквально накануне Достоевский заявил и вовсе в духе своего героя Алексея Ивановича: "Говорил, что, если б я велела ему броситься с башни, он непременно бы бросился для меня..."180 Судя по тому, что Анна Григорьевна в данном случае не поминает об "Игроке", она восприняла эти слова мужа не как мрачную автопародию на собственное творчество, а вполне серьёзно.

Ревность - страшная, убийственная сила. И особенно, когда страдают-болеют ею такие страстные импульсивные натуры невротического склада, как автор "Игрока".

2

Не менее страшная сила - страсть к игре.

Исследователи и биографы Достоевского любят приводить-цитировать сверхоткровенное и самоуничижительное признание-восклицание писателя, вырвавшееся у него в горькую минуту из самых недр души. Вспомним его и мы: "А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная, везде-то и во всём я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил..."(282, 207) Это сказано в связи с рулеткой.

В романе "Игрок" запредельная страсть Достоевского к игре дана-показана в художественном преломлении, в облагороженном виде. Алексей Иванович, презирающий деньги, играющий вовсе не для денег, выглядит весьма и весьма симпатично. Тем более, что родных и близких у него нет, и страсть его впрямую никому не причиняет страданий. Да, он, по мнению мистера Астлея, губит и уже загубил жизнь свою рулеткой, но ведь и не исключено, что как раз игра ещё и удерживает Алексея Ивановича в этой жизни, отводит от края пропасти, в которую его всё время тянет прыгнуть, а после окончательного разрыва-расставания с Полиной, можно не сомневаться, - тем более...

Игорный сюжет в реальной жизни Достоевского протекал намного напряжённее, драматичнее, приземлённее, унизительнее и безобразнее. Циклы его писем из рулетенбургов 1867-1871 годов к жене - это ещё один автобиографический роман "Игрок", по напряжённости сюжета, по горячности тона, по нервному накалу стиля намного превосходящий тот, что написан был для Стелловского.

Ещё в период создания "Игрока", буквально на второй день их знакомства, Достоевский рассказывает-признаётся Анне Григорьевне, как он за границей играл на рулетке и проигрывался дотла - даже чемодан приходилось закладывать. И тут же, после рассказа, Достоевский вдруг спрашивает у юной и совсем ему ещё не знакомой стенографки: мол, не согласилась ли бы она поехать с ним "на будущее лето вместе за границу"?181 Эк ведь как хотелось автору создаваемого "Игрока" ещё раз, как некогда с Аполлинарией, повторить-испытать все удовольствия-страсти путешествия по рулеточной Европе в сопровождении молодой спутницы!..

И такое путешествие (Достоевский словно предсказал его, предвидел!), наконец, состоялось-свершилось и даже раньше предполагаемого срока - не летом, а уже весной. И ровно через 20 дней после пересечения границы, оставив юную супругу в Дрездене, Достоевский устремляется в ближайший рулетенбург под названием - Гомбург. И начинается первый акт кошмарной игорной драмы, которая спорадически будет ставиться на семейной сцене Достоевских в течение нескольких лет.

Что же главным было в болезненной страсти Достоевского к игре наркотическое наслаждение самой игрой или стремление выиграть, выскочить с помощью рулетки из пропасти нищеты и долгов? В стане достоевсковедов идут споры. Так, С. В. Белов и В. А. Туниманов пишут: "Несправедливо в своё время утверждал Бельчиков ?Без сомнения, надежда поправить безденежье, материальный расчёт гораздо больше играли роль в поездках Фёдора Михайловича в Saxon les Bains182, чем психологическая предрасположенность, душевная страсть?. Всё обстояло как раз наоборот: материальная сторона предлог и внешняя подоплёка, плохо скрывающая "неподвижный", страстный характер идеи-чувства, поработившей натуру Достоевского..."183

Думается, как не правы сторонники материальной доминанты в idee fixe Достоевского, так не правы и приверженцы нарко-психологической подоплёки. В данном случае, без сомнения, действовал закон фифти-фифти - страсть к рулетке автора "Игрока" одинаково подпитывалась и материалистическими, и психологическими (психическими) устремлениями-интересами. К слову, интересно отметить, что Достоевский, как ни странно, не любил, в отличие, скажем, от Некрасова, карты. Для игры в карты необходимы хладнокровие, умение, опыт, тонкий расчёт, цепкая превосходная память и в какой-то мере наклонность к жульничеству, шулерству (недаром по адресу Некрасова, сделавшего себе состояние на картах, ходили упорные нехорошие слухи). У автора "Игрока" таких качеств не имелось, он сам об этом отлично знал и ставку сделал на рулеточный шарик - символ слепой Фортуны, фатальности, лотереи. Хотя, опять же к слову, упорно пытался найти логику в игре, постоянно составлял-делал, якобы, верные выигрышные таблицы-расчёты, которые всякий раз разрушались-опрокидывались игрой.

Итак, что такое игра, что такое страсть, доведённая до предела, что такое состояние-поведение Достоевского-игрока... Несколько цитат из писем рулеточного гомбургского цикла 1867 года писателя к жене без всяких попутных комментариев:

5 мая: "Глупость, глупость я делаю, а главное, скверность и слабость, но тут есть крошечный шанс...";

6 мая: "Представь же себе: начал играть ещё утром и к обеду проиграл 16 империалов. Оставалось только 12 да несколько талеров. Пошел после обеда, с тем чтоб быть благоразумнее донельзя и, слава Богу, отыграл все 16 проигранных, да сверх того выиграл 100 гульденов. А мог бы выиграть 300, потому что уже были в руках, да рискнул и спустил. Вот моё наблюдение, Аня, окончательное: если быть благоразумным, то есть быть как из мрамора, холодным и нечеловечески осторожным, то непременно, безо всякого сомнения, можно выиграть сколько угодно. Но играть надо много времени, много дней, довольствуясь малым, если не везёт, и не бросаясь насильно на шанс. Есть тут один жид: он играет уже несколько дней, с ужасным хладнокровием и расчётом, нечеловеческим (мне его показывали), и его уже начинает бояться банк; он загребает деньги и уносит каждый день по крайней мере по 1000 гульденов.