Чтение онлайн

Достоевский с младых ногтей рос в атмосфере почитания Бога, православной веры. Родители его, особенно маменька, были чрезвычайно религиозны и вместе с детьми регулярно ходили в церковь при Мариинской больнице на службы, учился читать маленький Фёдор, как и его братья-сёстры, по книге "Сто четыре священных истории Ветхого и Нового завета". По воспоминаниям ротного офицера Инженерного училища А. И. Савельева, Достоевский-воспитанник "был очень религиозен, исполняя усердно обязанности православного христианина", и сотоварищи по учёбе даже прозвали его уважительно "монахом Фотием"206. И вдруг в конце жизни, в самой последней записной тетради 1880-1881 годов, ещё не зная, что он как бы окончательно итожит жизнь-судьбу свою, автор "Братьев Карамазовых" записывает-фиксирует признание: "И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла..."(27, 86) Думается, период "горнила сомнений" приходится в основном как раз на годы петрашевской юности писателя. Агент Антонелли в одном из донесений сообщает, к примеру, что на одном из собраний кружка выступал Толль с докладом о религии и доказывал, что религия вредна, подавляет "развитие ума" в людях, не нужна и отмечает: "Речь Толля произвела всеобщее одобрение".(18, 178) На следствии Достоевский уверял, что на том собрании не присутствовал, но, конечно же, тема, поднятая капитально Толлем, обсуждалась и до этого собрания и после в кружке Петрашевского регулярно. И совсем не случайно в приговоре писателю-петрашевцу особенно подчёркивалось распространение им "преступного о религии" письма Белинского.

Как мы помним, на эшафоте Достоевский, находясь в состоянии предсмертной восторженности (о Достоевском так можно сказать!), подошёл к своему демону и произнёс несколько пафосно по-французски, дескать, скоро они будут "вместе со Христом", на что Спешнев с усмешкой хладнокровно ответил по-французски же - "Горстью праха". Думается, после этого безобразного ответа атеиста-циника на самом краю могилы и началось то прозрение Достоевского, то перерождение в его душе, которое привело писателя к "Запискам из подполья", а позже и к "Бесам", к образу Ставрогина, к суровому самоубийственному приговору увлечениям своей юности, граничащим с атеистическим социализмом или, если угодно, с социалистическим атеизмом.

С погибельным безверием.

2

Необходимо хотя бы вкратце и пунктирно вспомнить нам внешний облик и характер Ставрогина - одного из ключевых героев-самоубийц в творчестве Достоевского.

Начнём с портрета. Да, создан-написан он явно с оглядкой на Спешнева: "Это был очень красивый молодой человек, лет двадцати пяти (...) это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычайно хорошо одетый, державший себя так, как мог держать себя только господин, привыкший к самому утончённому благообразию..." (Сравните с портретом Спешнева в описании Бакунина: "...умён, богат, образован, хорош собой, наружности самой благородной... джентльмен с ног до головы... очень эффектен..."207)

Но далее под пером Достоевского (Хроникёра) в облике Ставрогина начинает появляться-проявляться нечто странное: "Поразило меня тоже его лицо: волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые, казалось бы писанный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску..."(-7, 42) Что-то слышится родное... Ну конечно же, - Аркадий Иванович Свидригайлов. Вспомним-ка: "Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами (...). Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжёл и неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице..." (-5, 442) Как видим, сходство поразительное и многознаменательное. Схожесть лиц-масок этих героев подчёркивает-высвечивает их духовно-внутреннюю близость и общность судеб: чего стоит только одинаковость преступлений обоих растление малолетней! И оба в своём циничном атеизме доходят до логического самоубийственного конца. А если ещё вспомнить-добавить, что оба они трезвенники (чрезвычайно важный штрих!): дикие свои поступки-преступления совершают они трезво, обдуманно, с холодной ясной головой.

Можно, разумеется, объяснить такое сильное сходство между героями разных романов небрежностью, торопливостью, забывчивостью, однообразием творческих приёмов, одним словом - промахом-ошибкой автора, но, видимо, дело здесь в другом и требует более серьёзного предположения. В послекаторжный период жизни Достоевский настойчиво возвращался в своём творчестве к мотиву покаяния за грехи своей социалистической молодости, к теме критики и дискредитации идей, которыми он увлекался в кружке Петрашевского. Особенно сильно мотив покаяния и осуждения проявился сначала в "Записках из подполья", достиг своеобразного апогея в "Бесах" и ещё, может быть, сильнее и отчётливее должен был прозвучать во второй книге "Братьев Карамазовых", в трагической судьбе Алёши-социалиста. Так вот, этим покаянно-критическим мотивом и можно объяснить появление характерных, спешневских, чёрт эскизно уже в портрете атеиста Свидригайлова, которые потом в полном и окончательном виде проявились в облике Ставрогина.

Теперь посмотрим-вспомним, какие такие поступки-деяния совершает наш демонический герой по ходу романного времени. Убил на дуэли человека, на другой - противника искалечил, женился на юродивой Марье Лебядкиной, изнасиловал малолетнюю, "заказал" убийство своей жены и её брата, способствовал разгулу бесов в округе, повесился... Что и говорить, отвратительные, гадостные, выходящие из ряда вон, преступные, но поступки, деяния демонические. А с другой стороны, он прилюдно буквально провёл за нос почтенного Павла Павловича Гаганова, укусил за ухо старичка губернатора Ивана Осиповича, предшественника фон Лембке... Это уж никакие не деяния демона, а просто-напросто выходки мелкого беса. Правда, позже общество списало и "нос" и "ухо" на белую горячку (это у непьющего-то человека!), на временное умопомешательство.

Для нашей темы самым, если можно так выразиться, значимым и итоговым поступком Ставрогина является его самоубийство. В этом плане очень любопытен диалог между Петром Верховенским и Кармазиновым, имевший место задолго до финала романа: "Кармазинов возненавидел Ставрогина, потому что тот взял привычку не замечать его вовсе.

– Этого волокиту, - сказал он хихикая, - если у нас осуществится когда-нибудь то, о чем проповедуют в прокламациях, вероятно вздёрнут первого на сук.

– Может, и раньше, - вдруг сказал Пётр Степанович.

– Так и следует, - уже не смеясь и как-то слишком серьёзно поддакнул Кармазинов..." (-7, 349)

Таким образом, как бы предсказан мрачный конец Ставрогина, позорный финал его судьбы. Но, конечно, для уяснения процесса формирования идеи-решения этого героя о своём самоуничтожении многое могут дать его встречи-беседы с Кирилловым. И ключевым разговором в этом плане можно считать тот, когда Ставрогин поздним слякотным вечером пришёл к Кириллову звать его в свои секунданты на дуэли с Гагановым-младшим. Человек, который читает роман "Бесы" в первый раз, иные многознаменательные моменты-штрихи из этой сцены может пропустить без внимания, но мы-то, читающие и перечитывающие "Бесов" многократно, уже априори знаем, что оба участника диалога - будущие самоубийцы.

Итак, обговариваются условия завтрашней дуэли. Ставрогин знает-уверен, что Артемий Павлович Гаганов, отца которого он прилюдно и оскорбительно провёл, ущемив нос, за четыре года до того, настроен решительно и никакими извинениями не удовлетворится. Дуэль будет серьёзной - убийственной. И, тем не менее, Ставрогин определяет барьер в десять шагов. С одной стороны, он дуэлянт уже с самоуверенным опытом кровавых побед, но, с другой, - самому и добровольно определить такое барьерное расстояние (обычно назначалось 20-25 шагов) - это прямо-таки самоубийственное решение. И даже Кириллов, который сам уже, можно сказать, находиться со смертью на "ты", замечает, что десять шагов - это уж чересчур близко. Ставрогин нехотя соглашается на двенадцать.

Далее, после осмотра оружия (а у нищего теоретика и практика суицида Кириллова заготовлены-лежат пара "щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов" и шестиствольный американский револьвер!), и возникает-всплывает в разговоре этих двух людей, уже заканчивающих добровольно свой земной путь, тема самоубийства, тема, можно сказать, философии суицида. Причём, Ставрогин о намерении-решении Кириллова уже знает, а тот о самоубийственных мыслях-планах своего собеседника, разумеется, - нет. Впрочем, судя по всему, и сам Николай Всеволодович ещё весьма смутно проглядывает-осознаёт в душе своей стремление к самоуничтожению, но что это стремление уже пустило ростки в его сознании не вызывает сомнения:

"- Я, конечно, понимаю застрелиться, - начал опять, несколько нахмурившись Николай Всеволодович, после долгого, трёхминутного задумчивого молчания, - я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство, или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: "один удар в висок и ничего не будет". Какое дело тогда до людей, и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?.. (...) Положим, вы жили на луне (...) вы там, положим, сделали, все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали, и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?.."