Чтение онлайн

Чуть далее Ставрогин спрашивает Кириллова - любит ли тот детей?

"- Люблю, - отозвался Кириллов довольно впрочем равнодушно.

– Стало быть, и жизнь любите?

– Да, люблю и жизнь, а что?

– Если решились застрелиться.

– Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.

– Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

– Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.

– Вы надеетесь дойти до такой минуты?

– Да.

– Это вряд ли в наше время возможно, - тоже без всякой иронии отозвался Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво.
– В Апокалипсисе ангел клянётся, что времени больше не будет.

– Знаю. Это очень там верно; отчётливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.

– Куда ж его спрячут?

– Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.

– Старые философские места, одни и те же с начала веков, - с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин. (...) - Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?

– Да, очень счастлив, - ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ. (...) - Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту (...).

– А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку - это хорошо?

– Хорошо. И кто размозжит голову за ребёнка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо. Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, что всё хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой! (...)

– Они нехороши, - начал он вдруг опять, - потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого. (...)

– Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

– Кто учил, того распяли.

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница. (...)

– А сами ещё не молитесь?

– Я всему молюсь. Видите, паук ползёт по стене (опять паук!
– Н. Н.), я смотрю и благодарен ему за то, что ползёт. (...)

– Бьюсь об заклад, что когда я опять приду, то вы уж и в Бога уверуете (...).

– Почему?
– привстал и Кириллов.

– Если бы вы узнали, что вы в Бога веруете, то вы бы и веровали; но так как вы ещё не знаете, что вы в Бога веруете, то вы и не веруете, усмехнулся Николай Всеволодович.

– Это не то, - обдумал Кириллов, - перевернули мысль. Светская шутка. Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин..." (-7, 224)

В данном диалоге сильно раскрывается перед нами Кириллов, и мы это позже вспомним. А пока резюмируем касательно Ставрогина: он сознаётся, что уже не раз думал о самоубийстве, практически признаётся в своём преступлении над Матрёшей и подтверждает-декларирует своё безверие, свой цинический атеизм, своё отрицание бессмертия и Божеского страшного суда.

Развитие темы происходит на другой день в сцене дуэли между Ставрогиным и Гагановым. Последний, между прочим, ещё более ужесточил смертельно опасные условия поединка и настоял на следующем: если дело ничем не кончится в первый раз - сходиться во второй; если же и на этот раз пули пролетят мимо - то и в третий. Таким образом, оба участника дуэли уже бесспорно становились заранее потенциальными самоубийцами (а как ещё можно назвать человека, добровольно встающего под дуло заряженного пистолета в десяти шагах?!) или в лучшем (худшем?) случае - убийцами.

Но в ходе самой дуэли роли распределились отчётливо и однозначно Гаганов стремился к убийству, Ставрогин явно к самоубийству: первый тщательно целится в противника, но из-за волнения и бешенства попасть никак не может, второй - демонстративно стреляет каждый раз в воздух. Более того, при третьем выстреле, когда Гаганов, взяв себя в руки, дошёл до самого барьера и начал тщательно, с выдержкой, целиться, Николай Всеволодович продолжал стоять с опущенным пистолетом и хладнокровно, как Печорин, ждал смертельного выстрела...

Судьба на этот раз спасла его от такого вполне благородного и романтического способа самоубийства.

А сразу же после дуэли происходит новый и чрезвычайно любопытный диалог между Ставрогиным и Кирилловым. Недавний секундант говорит Николаю Всеволодовичу, что тот или должен был не вызывать Гаганова на дуэль и терпеть его оскорбления вплоть до пощёчин (как стерпел от Шатова), или, если уж вызвал, - убить.

"- Я начинаю ничего не понимать!
– злобно проговорил Ставрогин, почему все ждут от меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне переносить то, чего никто не переносит, и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?

– Я думал, вы сами ищете бремени.

– Я ищу бремени?

– Да.

– Вы... это видели?

– Да.

– Это так заметно?

– Да.

Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражён.

– Я потому не стрелял, что не хотел убивать, и больше ничего не было, уверяю вас, - сказал он торопливо и тревожно, как бы оправдываясь..."

Кириллов проницательно советует:

"- (...) Несите бремя. А то нет заслуги.

– Наплевать на вашу заслугу, я ни у кого не ищу её!

– Я думал ищете, - ужасно хладнокровно заключил Кириллов..."

А уже при прощании идейный самоубийца-философ проводит чёткую грань между собой и будущим вынужденным самоубийцей, выносит тому убийственную характеристику-приговор:

"- (...) если мне легко бремя, потому что от природы, то может быть вам труднее бремя, потому что такая природа. Очень нечего стыдиться, а только немного.

– Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.

– И не лезьте; вы не сильный человек. (...)

Николай Всеволодович вошел к себе сильно смущённый..." (-7, 274)

Да, демоническому герою было от чего почувствовать себя "сильно смущённым".

Как уже говорилось, последним толчком непосредственно к моменту-акту самоубийства зачастую служит-выступает какой-нибудь совершеннейший пустяк, настроение секунды, последняя капля отчаяния и безысходной тоски. Однако ж, сосуд суицидальных настроений наполняется постепенно и скрытно не только для окружающих, но и, как правило, для самого потенциального самоубийцы. Думается, значительно заполнился такой суицидальный сосуд (уж продолжим метафорическую аналогию) в душе Ставрогина после вполне случайного происшествия.